Папочка, не ходи домой, мама сказала нельзя, когда дядя Дима приходит…

Двор вокруг будто затих. Я слышал только воробьёв на проводах, далёкий шум мотора и дыхание сына. Не стал спрашивать, кто такой дядя Вадим. Всё было понятно и без объяснений. За годы работы я привык с первого взгляда замечать слабое место в металле: где шов ещё можно спасти, а где он разошёлся насквозь. Сейчас так же ясно увидел разрыв в собственной семье.

Но прежде чем что-либо решать, я достал телефон.

— Постой спокойно, сынок. Мне нужно всё зафиксировать.

Я сфотографировал дыру на брюках, нитку вместо шнурка, приклеенную подошву и слишком тонкую куртку. Сделал несколько общих снимков, чтобы было видно, в каком виде Кирилл находился на улице холодным утром. Мальчик не спорил и лишь крепче сжал губы. Я сохранил фотографии и убрал телефон, понимая, что отныне каждое слово и каждый факт могут оказаться важными.

— Ты сегодня ел? — спросил я.

Кирилл покачал головой.

— А когда нормально ел в последний раз?

Сын пожал плечами. То ли не помнил, то ли не хотел отвечать. Я подхватил вещмешок и негромко сказал:

— Пойдём в магазин. Сначала поешь, потом решим, что делать дальше.

Мы прошли мимо своего подъезда, не заходя внутрь. Кирилл держался совсем близко, почти касаясь меня плечом, будто боялся, что я снова исчезну. В магазине я взял тележку и спросил, что сын любит. Кирилл посмотрел на меня с растерянностью, словно давно никто не интересовался его желаниями.

— Пельмени, — после паузы ответил он. — И клубничный йогурт.

— Значит, берём.

Я положил в тележку пельмени, несколько йогуртов, хлеб, колбасу, сыр, молоко и яблоки. Кирилл молча следил, как она наполняется, и в его лице было не детское предвкушение, а осторожное недоверие. Я невольно вспоминал все переводы, которые отправлял строго в срок, и сообщения Иры о том, что семье всего хватает. Не требовал отчётов и не проверял расходы, потому что доверял жене. Теперь передо мной стоял настоящий итог этого доверия. Сын уже не помнил, когда в последний раз видел столько еды, купленной специально для него. От этой мысли внутри поднималась тяжёлая, холодная ярость, но я заставил себя думать не о ней, а о том, что делать дальше.

На кассе я расплатился, и мы вышли на улицу. Кирилл сам взял пакет, хотя я не просил, и снова пошёл рядом, глядя под ноги. Через несколько шагов он тихо сказал:

— Пап, бабушку забрали в пансионат.

Я остановился.

— Как забрали? Когда?

— Примерно год назад. Мама сказала, что бабушке там будет лучше. Я сначала ездил к ней каждую неделю на автобусе. Она всё время просила забрать её домой и говорила, что ей плохо. Потом мама запретила меня пускать. Бабушка теперь будто бы не может сама ничего решать — так написано в бумагах.

Кирилл помолчал и добавил, что иногда видел Галину Михайловну через стеклянную дверь, а несколько раз кто-то из сочувствующих сотрудников разрешал им поговорить в стороне, пока Ирина об этом не знала. В последнее время даже это стало почти невозможно.

Моя семидесятилетняя мать целый год находилась в чужом учреждении, а в коротких разговорах Ира ни разу не сказала об этом прямо. Я вспомнил, как спрашивал о Галине Михайловне и получал одинаковые ответы: она устала, отдыхает или не хочет подходить к телефону. Тогда принимал объяснения, потому что связь часто была короткой и неудобной. Теперь каждое из них выглядело частью продуманной лжи. Я смотрел на сына с пакетом еды и понимал, что за время моего отсутствия дома происходило нечто гораздо страшнее супружеской измены. Ещё не знал ни о документах, которыми Ирина Павловна добивалась контроля над Галиной Михайловной, ни о пропавших украшениях, ни о подготовленной продаже маминой квартиры. Позже выяснилось: сделку назначили всего через четыре дня после моего возвращения…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇