Почему на могиле, где «не водились птицы», еда исчезала за считанные минуты

– спросила Вера. – Вы сказали – мама бы порадовалась.

Зинаида кивнула. Взгляд её стал мягче.

– Твоя мать, Верочка, – сказала она, – знала Тоню. Давно ещё. Когда вы с сестрой маленькие были, когда на дачу приезжали каждое лето.

Вера помнила это. Долгие летние дни, полные солнца и запаха скошенной травы. Купание в речке за лесом, земляника на опушке, велосипед по просёлочной дороге. Мама на веранде, с книгой или с вязанием. Отец у грядок – всегда в резиновых сапогах, всегда с лопатой.

– Тоня уже тогда была старая, – продолжала Зинаида. – Ей было за шестьдесят. Одинокая. Болела часто. И твоя мать… – она подбирала слова. – Она стала к ней ходить. Раз в неделю. Носила еду – пирожки, хлеб, молоко, что-нибудь с огорода. Просто так. Ни за что.

– Я не знала, – прошептала Вера.

– Ты и не могла знать. Тебе сколько тогда было – пять, шесть? Такое не рассказывают детям. Мать твоя вообще не любила об этом говорить. Делала – и молчала. Я один раз спросила: зачем тебе это? Она ответила: у неё никого нет. Кто-то должен.

Вера сидела молча. В голове звенело. Она думала о матери – о той женщине, которую знала всю жизнь и, оказывается, не знала совсем.

– А потом? – спросила она наконец.

– Потом вы уехали. В город переехали, когда ты в школу пошла. Приезжали только на лето, и то не каждый год. Мать твоя продолжала навещать Тоню, когда была здесь. А потом… – Зинаида вздохнула. – Потом отец твой умер. Мать перестала приезжать надолго. Тоня ещё двадцать лет после того прожила. Одна.

– А вы?

– Я заглядывала. Но редко. – Зинаида опустила глаза. – Виновата. Надо было чаще. У меня свои дела были, внуки, хозяйство. Всё казалось – успею. А она взяла и умерла.

– Когда?