Почему после тоста «обслуживающего персонала» миллионер незаметно вышел из зала
В этот момент Виктор Степанович еще не знал, что Олег, тот самый суетливый друг Вадима, уже выполнил свое обещание. История о чиновнике, который ради сохранения репутации выставил на мороз беременную дочь, подделал документы и сломал жизнь двум людям, разлетелась по всему элитному двору со скоростью лесного пожара. Сарафанное радио, подкрепленное фотографиями тех самых справок, сработало безупречно.
Пётр Ильич не ответил на рукопожатие. Он аккуратно, не торопясь, открыл деревянную коробку для шахмат. Затем он сгреб оставшиеся на доске фигуры широким движением руки и сбросил их в ящик.
Сухой стук дерева прозвучал в морозном воздухе неожиданно громко и резко. Пётр Ильич поднялся со скамейки. За ним молча встали остальные трое мужчин.
«С тем, кто родную беременную дочь на мороз выкинул ради кресла, я за один стол не сяду». Громко, чеканя каждое слово так, чтобы слышали проходящие мимо соседи, произнес Пётр Ильич. Он взял под мышку коробку с шахматами, запахнул куртку и посмотрел на своих товарищей.
«Пошли, мужики, здесь воздух испорчен». Четверо уважаемых седых мужчин развернулись и пошли прочь от беседки. Они прошли мимо Виктора Степановича, даже не взглянув в его сторону, словно он был пустым местом, словно его не существовало.
Рука в кожаной перчатке так и осталась висеть в воздухе. Виктор Степанович медленно опустил её. Внутри него всё сжалось в тугой болезненный комок.
Долгие десятилетия он жил ради одного — ради уважения этих людей. Ради статуса. Ради того, чтобы с ним здоровались первыми.
И сейчас, в одну минуту, фундамент всей его жизни рассыпался в прах. Его статус и влияние были уничтожены. Ему вдруг стало не хватать воздуха.
Он попытался сделать глубокий вдох, но грудную клетку сдавило так, словно на неё положили бетонную плиту. Старик тяжело опёрся на трость и, шаркая ногами, медленно побрел обратно к своему подъезду. Спина его впервые в жизни сгорбилась.
Он чувствовал спиной взгляды соседей из окон. И от этих взглядов он сгорал со стыда. Подъём на третий этаж дался ему с неимоверным трудом.
Он долго не мог попасть ключом в замочную скважину. Руки не слушались, мелко и противно дрожали. Оказавшись в прихожей, он даже не стал закрывать дверь на замок.
Он просто толкнул её за собой. Шапка упала на пол, он не стал её поднимать. Квартира встретила его гулкой, давящей тишиной.
Огромные комнаты, заставленные тяжёлой полированной мебелью, хрусталь, грамоты на стенах. Всё это вдруг потеряло всякий смысл. Перед глазами поплыли тёмные круги.
В ушах нарастал тонкий пронзительный писк. Виктор Степанович сделал несколько неверных шагов по коридору и тяжело осел в старое, глубокое кресло в гостиной. Левая рука онемела, потеряв чувствительность.
Он попытался поднять её, но она упала на подлокотник, как чужая. Острая, скручивающая боль прострелила левую половину груди. Ноги отказали окончательно.
Он понял, что не может даже приподняться с кресла. Его сковал липкий животный страх. Правой, ещё слушающейся рукой, он судорожно похлопал по карману пальто и вытащил мобильный телефон.
Пальцы попадали мимо кнопок. Он с трудом нашёл в контактах номер старшей дочери. Гудок не пошёл.
Механический женский голос автоответчика бесстрастно сообщил: «Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети». Елена заблокировала его навсегда. Старик тяжело, со свистом втянул воздух.
Боль в груди усилилась. Он нажал на следующий номер в списке. Анна, младшая дочь.
Та, которая всегда боялась его, всегда слушалась каждого его слова. Длинные гудки тянулись мучительно долго. Наконец раздался щелчок.
«Аня», — прохрипел Виктор Степанович. Язык с трудом ворочался во рту, слова получались смазанными. «Аня, мне плохо».
На том конце провода повисла тяжёлая пауза. «Папа?»
