После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

В тот же вечер Мирон Захарович снова попытался поговорить с Галиной Степановной.

Она сидела в гостиной перед телевизором, укрыв ноги пледом. На столике стояла чашка, рядом — пепельница. Мирон Захарович остановился у двери и некоторое время смотрел на жену так, словно видел её впервые. Сколько лет он молчал? Сколько раз проглатывал её колкости, высокомерие, холодность, вечную привычку распоряжаться чужими судьбами?

— Галина, нам надо поговорить.

— Говори, — не отрываясь от экрана, ответила она. — Только быстро. Серия интересная.

Он подошёл и выключил телевизор.

— Ты что себе позволяешь? — резко повернулась она. — Отдай пульт.

— Не отдам. Наш разговор важнее твоего сериала. Тем более у нас тут свой сериал, куда тяжелее.

Галина Степановна прищурилась.

— Ну, выкладывай, раз так распирает.

— Роман сейчас не там, где должен быть.

— В смысле?

— Он должен быть дома. С Олесей и детьми.

Свекровь усмехнулась.

— Опять твоя песня? Ты, Мирон, со своими формулами совсем от жизни оторвался. Сын сделал правильный выбор. Наконец рядом с ним женщина, на которую приятно смотреть.

— Замолчи и послушай. В том, что он ушёл, есть твоя вина.

— Моя? — она даже рассмеялась. — Я, значит, виновата, что его жена превратилась в деревенскую клушу?

Мирон Захарович сжал пульт так, что побелели пальцы.

— Ты никогда её не любила. Но это не давало тебе права травить её. И сына ты травила тем же ядом. Внушала ему, что внешность важнее семьи, что удобная красота важнее верности.

— Не драматизируй. Мужчина должен жить с женщиной, которой гордится.

— Мужчина должен нести ответственность за тех, кого приручил своей любовью, обещаниями и детьми.

— Красиво сказал, — фыркнула Галина. — Поздновато только. Сам-то всю жизнь со мной прожил.

— Вот именно.

В его голосе было что-то такое, что она наконец насторожилась.

— Что значит «вот именно»?

— Я прожил с тобой большую часть жизни. И каждый год всё больше понимал, какую ошибку совершил, когда остался. Думал, ради сына надо. Думал, семья должна быть полной. А на деле в этом доме семьи никогда не было. Был ты, я, Роман — каждый сам по себе. И твой холод, твоя злость, твои вечные интриги.

— Интриги? Ты называешь правду интригами?

— Я называю твою жизнь ядом.

Галина поднялась с кресла.

— Ты забываешься.

— Нет. Я впервые вспоминаю о себе.

Он резко бросил пульт на пол. Пластик треснул, батарейки разлетелись по ковру. На шум из коридора выглянула домработница.

— Оксана, не вмешивайтесь, — сказал Мирон Захарович. — Потом уберёте.

— Мирон, ты с ума сошёл? — голос Галины стал тоньше.

— Возможно, я как раз пришёл в себя.

Она шагнула к нему, будто собиралась смягчить, обнять, взять под контроль привычным движением.

— Успокойся. Не надо устраивать сцены. Подумаешь, сын ушёл от жены. Мужчины уходят, возвращаются, всё бывает.

— Не трогай меня.

— Мирон…

— Не прикасайся.

Она замерла. Такой тон был ей незнаком. Обычно он уходил в кабинет, закрывал дверь, прятался в работу, и она считала это слабостью. А теперь перед ней стоял человек, который больше не собирался прятаться.

— Я подаю на развод, — сказал он.

Галина несколько секунд молчала. Потом улыбнулась.

— Завтра сам будешь просить прощения.

— Не буду.

— Будешь. Я тебя знаю. Ты вспылил, наговорил лишнего. Я, может быть, даже прощу. Ради сына, ради прожитых лет.

— Не лицемерь. Ты никого никогда не прощала ради другого. Только ради себя.

Её лицо дёрнулось.

— Ты без меня кем бы был?

— Человеком. Возможно, усталым, возможно, одиноким, но человеком. А с тобой я десятилетиями жил так, будто меня каждый день понемногу выедали изнутри.

— Моё терпение тоже не безгранично.

— Вот и отлично. Собери вещи и переезжай в квартиру своих родителей. Квартирантов предупреди, чтобы освобождали жильё. Три дня тебе хватит.

— Это и мой дом.

— Нет. Дом оформлен на меня ещё до нашего брака. Ты прекрасно это знаешь.

— Ты не посмеешь меня выгнать.

— Не заставляй проверять.

Он позвал Оксану и спокойно сказал:

— Галина Степановна будет съезжать. Когда она освободит комнаты, приберитесь тщательно. Особенно проветрите. Я оплачу отдельно.

Домработница испуганно кивнула и исчезла.

Галина стояла посреди гостиной с таким видом, будто её ударили при людях. Но больше всего её поражало не решение мужа. Её поражало, что он говорит спокойно. Не кричит, не торгуется, не просит. Просто ставит точку.

Мирон Захарович взял из кабинета сумку, ноутбук, несколько папок и на пороге обернулся:

— Через три дня я вернусь. И очень надеюсь, что тебя здесь уже не будет.

Дверь закрылась. Галина долго смотрела на разбитый пульт, на рассыпанные батарейки, на тёмный экран телевизора. Она впервые за много лет почувствовала не злость, а страх. Но признаться в этом даже себе не смогла…