После разговора со своей матерью муж ушёл от меня, но очень скоро понял, что ошибся

Роман пришёл через несколько дней.

Олеся заранее знала, что этот визит будет тяжёлым, но всё равно оказалась к нему не готова. Она специально ушла в магазин незадолго до назначенного времени: не хотела, чтобы дети видели её первую реакцию. Ей нужно было хотя бы несколько минут, чтобы Роман вошёл не в её дрожащий взгляд, а в обычную квартиру, где по-прежнему стояли его тапочки, по-прежнему пахло детскими тетрадями, домашней едой и жизнью, которую он оставил.

Дверь ему открыл Кирилл.

— Папа! — мальчик кинулся к нему так стремительно, что Роман едва успел подхватить сына на руки. — Ты приехал! А почему так долго? Командировка была ужасно длинная!

Роман крепко прижал его к себе, но в груди у него защемило. Кирилл ещё верил в выдуманную командировку. Данил же сидел в комнате с ноутбуком и даже не поднялся навстречу отцу.

— Привет, Даня, — сказал Роман, проходя в комнату. — Как дела?

— Нормально, — сухо ответил старший сын, не отрывая глаз от экрана.

— Что-то ты сердитый какой-то.

— Обычный.

— Может, хотя бы руку пожмёшь?

Данил медленно поднял на него глаза.

— А если я не хочу?

Роман не нашёлся, что ответить. Он ожидал обиды, но не такой холодной взрослости. В Даниле вдруг проступило что-то жёсткое, почти мужское, и это было неприятнее любой детской истерики.

Кирилл, не чувствуя напряжения до конца, снова потянул отца за рукав.

— Пап, ты теперь дома будешь? Больше не уедешь?

Роман опустил сына на пол, провёл ладонью по его волосам.

— Видишь ли, Кирюша, так получилось, что я теперь буду жить в другом месте.

— Опять командировка?

— Можно и так сказать.

— А приходить будешь?

— Конечно. Мы будем гулять. В парк ходить, в кино.

— И в зоопарк, — не поднимаясь, бросил Данил.

— И в зоопарк тоже, — ухватился Роман за эту фразу.

— Удобно, — усмехнулся Данил. — Воскресный отец. Пришёл, выгулял, купил мороженое — и свободен. Только я тебе не собака, чтобы меня выгуливали по расписанию.

— Данил, — Роман нахмурился. — Не надо так разговаривать.

— А как надо? Радоваться?

Кирилл переводил взгляд с брата на отца и начинал понимать: что-то не так. Что-то намного серьёзнее, чем длинная командировка.

— Пап, а летом мы на море поедем? Все вместе? — спросил он, словно хотел вернуть разговор в прежнюю безопасную жизнь.

— Пока не знаю, сынок. Посмотрим.

— На кого посмотрим? — резко спросил Данил. — На твою новую женщину?

Кирилл замер.

— Какую женщину?

Роман отвёл глаза.

— Где мама?

— В магазин пошла, — быстро ответил Кирилл. — Сказала, скоро будет.

Олеся вернулась почти сразу. Кирилл бросился ей навстречу:

— Мам! Папа приехал из командировки!

Олеся поставила пакет на пол, поцеловала младшего в лоб и заставила себя посмотреть на Романа. Он стоял в прихожей, чужой и знакомый одновременно. Вроде тот же — плечи, руки, голос, взгляд. И всё же не тот. Будто его прежнего вынули из этой оболочки, а на место поставили человека, который умел говорить его голосом.

— Кирюша, ты же к Мише на день рождения собирался, — сказала она. — Подарок у тебя на столе. Беги, только не задерживайся.

— Точно! — спохватился мальчик и, схватив пакет, вылетел из квартиры.

— Мам, я тоже во двор, — сказал Данил.

Он даже не посмотрел на отца, когда проходил мимо. Дверь закрылась. В квартире стало непривычно тихо.

Роман первым нарушил молчание:

— Привет.

— Привет.

Он посмотрел на неё внимательнее.

— Ты изменилась. Похудела. Тебе идёт.

Олеся почувствовала, как лицо предательски вспыхнуло. Ей стало зло на себя за этот румянец. Она столько ночей плакала из-за него, столько раз обещала себе быть спокойной, и вот всего одна фраза — и тело отозвалось, как раньше.

Она улыбнулась, но улыбка вышла холодной.

— Надолго к нам из командировки?

Роман поморщился.

— Лесь, давай без спектакля. Ты сама хотела поговорить.

— Я и говорю. И шучу, между прочим. Не пугайся, за рукав хватать и умолять остаться не стану.

Он отвёл взгляд.

— Давай по делу. Я не могу долго.

— Такие разговоры в спешке не ведут, Роман. Мы прожили вместе четырнадцать лет. У нас дети. И я хочу, чтобы хотя бы расстались мы не как враги, а как люди.

— Я слушаю.

— Начнём с того, что я подала на развод.

Он резко посмотрел на неё. Лицо его вытянулось.

— Уже?

— Да. Вот повестка.

Олеся достала из папки официальный лист и протянула ему. Роман взял бумагу, пробежал глазами, побледнел и вдруг скривился, прижав ладонь к животу.

— Что с тобой?

— Желудок, — сказал он. — Видимо, гастрит. С утра ничего не ел.

Олеся едва не усмехнулась. Было в этом что-то до боли знакомое: он приходил домой голодный, садился на кухне, она ставила перед ним тарелку, и жизнь на минуту становилась простой. Сейчас всё было иначе, но привычка заботиться оказалась сильнее обиды.

— Суп будешь? Куриный. С домашней лапшой.

Он посмотрел на неё так, будто она предложила не суп, а возвращение в прошлое.

— Тот самый?

— Тот самый.

— Буду.

Роман ел быстро, почти жадно. Олеся стояла у плиты, делая вид, что занята кастрюлей, а сама смотрела на его спину, на привычный наклон головы, на руку, держащую ложку. Ей стало невыносимо жалко его. Хотелось подойти, обнять, сказать: «Наигрался? Возвращайся. Мы как-нибудь переживём. Я прощу. Дети привыкнут. Только больше не ломай нас».

Но он уже сказал главное. Не любит. Не вернётся.

И Олеся снова поставила внутри себя стену.

— Добавки можно? — спросил Роман, будто между ними не было пустого шкафа, чужой женщины и судебной повестки.

— Можно.

Она налила вторую тарелку. Он ел медленнее, словно наконец согрелся.

— Теперь говори, — сказала Олеся, когда он отодвинул тарелку. — Что ты предлагаешь?

Роман вытер губы салфеткой, несколько секунд молчал.

— Квартира остаётся тебе и детям. Всё, что здесь есть, тоже. Мне машина и гараж. Ты сама понимаешь, квартира стоит намного дороже, поэтому это будет как бы в счёт алиментов.

Олеся медленно села напротив.

— То есть детям ты платить не собираешься?

— Я предлагаю разумный вариант. Детям не придётся менять дом, район, школу. Ты остаёшься в привычных условиях.

— А участок за городом? — тихо спросила она.

Роман дёрнулся.

— Какой участок?

— Тот, где уже фундамент залит. Ты почему о нём молчишь?

— Там ещё говорить не о чем. Земля и фундамент — это не такая уж ценность.

— Не надо считать меня дурой. Я узнала, сколько это стоит.

Он покраснел.

— Лесь, не начинай.

— Я только начинаю. А деньги на твоём счёте?

— Счёт закрыт.

Олеся даже не сразу поняла.

— Закрыт?

— Да.

— Ты успел снять наши накопления?

— Это были мои деньги.

— Наши, Роман. Мы жили одной семьёй. Пока ты спал в этой постели, ел за этим столом, целовал детей и называл меня женой — это были наши деньги.

Он встал, прошёлся по кухне, снова сел.

— Твои предложения?

— Квартира остаётся мне и детям. Алименты ты платишь официально. Всё остальное — машина, гараж, участок — забирай. Но детей не вычёркивай. Они твои, как бы неудобно тебе сейчас ни было.

— Не надо мне читать морали.

— Это не мораль. Это предупреждение. Жизнь длинная, Роман. Не плюй туда, откуда однажды захочешь напиться. Женщины приходят и уходят. А дети остаются.

— Не впутывай Снежану.

— Она уже впутана. Иначе мы бы сейчас не делили столы, шкафы и детей.

Он долго молчал. Потом глухо сказал:

— Хорошо. Пусть будет по-твоему.

— Вот и договорились. В суде тогда не будем изображать чужих идиотов, которые не могут поделить ложки.

Роман посмотрел на неё с раздражением и чем-то ещё — растерянностью, обидой, злостью. Олеся видела: он не ожидал такой жёсткости. Он пришёл к женщине, которая должна была плакать. А перед ним сидела мать его детей и защищала их будущее.

— Я пойду, — сказал он.

— Иди. С детьми сам решай, как будешь объясняться. Особенно с Кириллом. Я больше не хочу прикрывать тебя командировками.

Он поднялся. На пороге обернулся, будто хотел что-то сказать, но не сказал. Дверь закрылась, и Олеся осталась в кухне одна — рядом с двумя тарелками, запахом куриного супа и ощущением, что ещё один кусок прежней жизни отломился окончательно…