Богатый отец отказался принять невесту сына, но через три года увидел то, чего никак не ожидал

Матвей, ты хоть сам слышишь, что несёшь? Тебе двадцать два года. Какие дети, какая свадьба, какая семья?

Станислав Павлович уже несколько минут ходил по просторной комнате из угла в угол. Его дорогие домашние туфли почти бесшумно скользили по полу, но сам он шумел за двоих: то хватался за голову, то резко разводил руками, то останавливался перед сыном и смотрел на него так, будто пытался силой взгляда вернуть ему здравый смысл.

Матвей стоял возле стены и не опускал глаз. Он знал, что разговор будет тяжёлым. Знал, что отец не обрадуется. Но даже представить не мог, сколько презрения, раздражения и холодной злости выльется на него всего за несколько минут.

— Брось её, — почти приказал Станислав Павлович. — Забудь. Выброси из головы. Она из глухого посёлка, Матвей. У тебя что, совсем нет гордости? Мы найдём тебе нормальную девушку. Из приличной семьи. С воспитанием, с положением, с нужными знакомствами. Твоего уровня, наконец.

Он сказал это так, словно речь шла не о живом человеке, а о неудачно выбранной вещи, которую можно без сожаления вернуть обратно.

Матвей сжал пальцы, но промолчал.

— И вообще, — продолжал отец, всё сильнее распаляясь, — зачем тебе жениться сейчас? Подождал бы хотя бы до тридцати. Ты только университет окончил. У тебя впереди карьера, нормальная жизнь, деньги, возможности. А ты собрался вешать себе на шею девицу с пузом и сразу хоронить всё, что я для тебя готовил?

— Пап, Лера беременна, — сказал Матвей тихо, но твёрдо.

Станислав Павлович остановился. Несколько секунд он молча смотрел на сына, словно ожидал, что тот сейчас сам испугается сказанного и возьмёт слова назад.

Перед ним стоял совсем ещё юный парень. Худой, светловолосый, с едва заметной щетиной, которая больше напоминала подростковую попытку выглядеть взрослее. Станислав Павлович смотрел на него и не мог поверить: этот мальчишка, которому он ещё вчера покупал костюмы к выпускным вечерам, теперь стоит перед ним и говорит о женитьбе, о детях, о выборе против воли отца.

— Ну и что? — холодно спросил он. — Беременна — пусть сама разбирается. Дашь ей немного денег, если уж так совесть мучает. Хотя, по правде говоря, и деньги тут лишние. Это не наша проблема.

— Там будет не один ребёнок, — Матвей поднял голову. — Тройня.

Станислав Павлович моргнул.

— Что?

— Врачи сказали, что будет трое детей. Сразу трое. Как она одна справится? Да ещё в посёлке, где у неё почти ничего нет?

Голос отца взлетел так резко, что в комнате будто стало теснее. От его крика звенели стёкла в шкафах, а тяжёлые шторы у окон казались ещё темнее.

— Мне это неинтересно! — выкрикнул он. — Слышишь? Неинтересно. Я не собираюсь становиться дедом для детей какой-то деревенской девчонки. Посмотри на себя. Молодой, красивый, с дипломом, с фамилией. Перед тобой жизнь открыта. Да у тебя таких, как она, будет сколько угодно. Сами будут цепляться.

Матвей резко вскинул взгляд.

— Не говори так о ней.

— А как мне говорить? — Станислав Павлович усмехнулся. — Как о будущей хозяйке моего дома? Как о матери моих наследников? Не смеши меня. Для тебя в моей компании уже приготовлено место. Хорошее место. Не где-то внизу, а сразу в управлении. Ты мог бы прийти, занять кабинет, получать серьёзные деньги и постепенно входить в дело. Тебе оставалось только не делать глупостей.

Он подошёл ближе и почти прошипел:

— А ты решил связать жизнь с девицей из захолустья, которая, видимо, вовремя поняла, за кого надо держаться.

— Лера не такая, — ответил Матвей. — Она не охотилась ни за мной, ни за твоими деньгами. Она училась со мной на одном курсе.

— И что это меняет?

— Ты её не знаешь. Ты даже ни разу не видел её. Она добрая, умная, честная. Она тебе понравилась бы, если бы ты просто поговорил с ней.

— Мне не о чем с ней говорить.

Матвей вдохнул глубже.

— И потом… я знаю, что у тебя самого в молодости была девушка из посёлка. Почему тебе можно было встречаться с такой девушкой, а мне нельзя жениться на той, кого я люблю?

Эти слова попали точно в больное место. Лицо Станислава Павловича изменилось. В нём исчезла даже насмешка, осталась только злая жёсткость.

— Ты ещё слишком мал, чтобы обсуждать мою жизнь, — сказал он медленно. — Сначала вырасти. А потом будешь задавать вопросы.

— Но это правда?