После смерти молодой роженицы врач забрал одного из близнецов к себе, и спустя восемнадцать лет прошлое вернулось к нему

— Проходите, — сказал он почти беззвучно.

Степан Яковлевич и Данило вошли. Когда Назар Семёнович закрыл за ними дверь, щелчок замка показался ему сухим ударом молотка. Он провёл гостей в гостиную — большую комнату с тяжёлой мебелью из светлого дерева, книжными шкафами и старым креслом у окна. Здесь каждая вещь помнила его родителей, покойную жену, годы до Мирона и годы после. Теперь эта комната должна была стать местом суда.

— Пап? — Мирон вышел из коридора и остановился.

Тишина обрушилась мгновенно.

Он увидел Данила. Данило увидел его. Два юноши застыли напротив друг друга, как отражения в разных зеркалах: одинаковые черты, разные жизни. Мирон смотрел широко раскрытыми глазами, в которых детское удивление быстро сменялось испугом. Данило, вошедший в квартиру с гневом, вдруг растерялся, будто ожидал увидеть не человека, а призрак, не брата, а доказательство семейной трагедии.

Назар Семёнович стоял между ними и чувствовал, как сердце рвётся на части. Перед ним были два мальчика, разделённые его решением. Один вырос рядом с ним, под его руками, под его бессонной заботой. Другой прожил восемнадцать лет в доме, где горе так и не ушло из комнат. Оба были живы. Оба имели право на правду. И оба могли теперь возненавидеть его.

Первым пришёл в себя Степан Яковлевич. Он сел в кресло без приглашения, медленно, тяжело, словно занимал место не гостя, а судьи.

— Ну что ж, доктор, — сказал он. — Объясняться придётся.

Назар Семёнович сглотнул. Мирон всё ещё не отрывал взгляда от Данила.

— Мирон, — произнёс он осторожно, — пожалуйста, выйди на минуту. Нам надо поговорить.

— Кто это? — спросил сын, не поворачивая головы. — Почему он… почему он как я?

— Я всё расскажу.

— Когда?

— Скоро. Дай мне немного времени.

Назар Семёнович коснулся его плеча, но Мирон вздрогнул. Этот короткий жест испугал врача сильнее, чем обвиняющий взгляд Степана Яковлевича. Мирон медленно отступил к коридору, ещё раз посмотрел на Данила и ушёл. Дверь его комнаты закрылась слишком тихо.

Назар Семёнович знал: сын не уйдёт далеко. Он будет стоять там, за стеной, с остановившимся дыханием, и каждое слово, сказанное в гостиной, упадёт ему прямо в сердце…