После смерти жены я приехал забрать её вещи, но слова охранника заставили меня посмотреть запись с камеры

— Не обращай внимания, — сказала Олена, не оборачиваясь.

Ее спина была напряжена. Она понимала, что я услышал, но не хотела разворачивать разговор.

— У них сложный период, — добавила она.

— У них сложный период уже пять лет, — ответил я. — С тех пор как Назар решил, что обычная работа не для него.

— Он ищет себя.

— На наших деньгах?

Олена резко повернулась. В глазах у нее стояли злые, обиженные слезы.

— А что мне делать? Выгнать дочь? Сказать ей: живи как знаешь? Она несчастна, Семен. Ты не видишь? Она смотрит на подруг, на чужие квартиры, машины, поездки. Ей хочется нормальной жизни.

— Нормальную жизнь строят, а не вытаскивают из кармана родителей.

— Ты просто не понимаешь, как сейчас живут молодые.

Эта фраза ударила больнее, чем она, наверное, хотела. Меня словно поставили в угол как устаревшую вещь. Старый муж, старые правила, старая честность. Работал всю жизнь, не рисковал, не прыгал выше головы — значит, не понимает.

— Я всю жизнь работал, — сказал я тихо. — Не потому, что боялся жить, а потому, что у меня была семья. Ты. Ярина. Дом. Ответственность.

Но спорить дальше было бессмысленно. Олена уже закрылась. Любой мой довод звучал для нее как черствость. Любая ее слеза для меня — как капитуляция перед Яриной.

Я встал.

— Поеду в гараж. Масло давно хотел поменять.

Гараж был моей территорией. Там пахло металлом, пылью, машинным маслом и работой. Там вещи не умели манипулировать. Болт либо затянут, либо нет. Деталь либо держит нагрузку, либо ломается. В этом была суровая, простая честность, которой мне все чаще не хватало дома.

Следующие дни прошли в холодной войне. Мы с Оленой разговаривали мало. Она вздыхала, уходила в спальню с телефоном, возвращалась с красными глазами и делала вид, что все нормально. Я знал, кто ей звонит. Ярина умела обрабатывать мать лучше любого переговорщика: жалость, обида, страх, намеки на разрушенную жизнь, будущие внуки, одиночество. Все сразу, слоями.

В среду вечером они снова пришли. На этот раз с тортом. Это у них означало перемирие.

— Пап, мам, мы хотим нормально поговорить, — начала Ярина сладким голосом. — Мы подумали и поняли: папа прав. Нужны цифры. Вот Назар все расписал.

Назар с важным видом положил на стол несколько листов. Я взял их и сразу понял: это не бизнес-план. Это набор красивых слов, скачанных из открытых источников, и фантастические цифры прибыли, взятые с потолка. Там были графики без смысла, обещания без расчетов и уверенность, не подкрепленная ничем.

— Здесь указана рентабельность триста процентов в год, — сказал я, глядя на Назара. — Ты понимаешь, что написал?

— Ну… что это выгодно.

— Это значит, что такого в нормальном деле не бывает. Откуда цифры?

— Один знакомый подсказал. Он в теме.

— Это не расчеты. Это желания, распечатанные на принтере.

Ярина побледнела от злости.

— Ты даже не хочешь вникнуть! Для тебя все, что делаем мы, заранее провал. Ты нам не веришь.

— Верить можно человеку. Деньгам нужны основания.

— Нет, тебе просто жалко! Жалко для собственной дочери!

Она вскочила. Назар поднялся следом, будто только ждал команды. Торт остался на столе нетронутым. После их ухода Олена молча поставила его в холодильник.

— Они просто хотят жить лучше, — сказала она устало.

— За наш счет, — ответил я.

Она ничего не сказала. Но ее молчание было не согласием. Оно было уже почти решением…