После тяжёлого диагноза он остался один с дочерью, но именно выпускной показал, кто был рядом по-настоящему

— Пока ты ехал.

— Быстрая у меня помощница.

Алиса шмыгнула носом.

— Я утром поняла, что что-то не так. Ты надел чистую рубашку. Красивую. Ты никогда не надеваешь такую рубашку, если едешь просто на работу.

Через несколько дней Марина окончательно переехала к Виктору. Он подъехал к дому на темной блестящей машине, пока Илья выносил мусор. Загорелый, в дорогой куртке, распахнутой настежь, хотя на улице уже стоял холод.

— Привет, дружище, — сказал Виктор, выбираясь из машины. — Давай без напряжения. Пара слов.

Он протянул руку. Илья на нее посмотрел, но не пожал.

— Ты только не держи зла, — продолжил Виктор. — Ну бывает в жизни. С Мариной у нас все завертелось… Но ты главное не сливай энергию на негатив. Серьезно тебе говорю. Энергия — самый ценный ресурс. Я сам через это пришел. Как только перестроил мышление в плюс, сразу все вокруг поменялось.

Илья молча держал пакет с мусором. Потом кивнул.

— Спасибо за совет. Очень своевременно. Запишу его куда-нибудь между первой химией и процедурой облучения. В раздел «мудрость от людей, которые умеют жить правильно».

Виктор на секунду растерялся. Потом снова натянул улыбку.

— Ну ты держись, старик. Все будет нормально. Главное — настрой.

— Конечно, — сказал Илья. — Настрой решает все. Особенно когда жена уходит к человеку, который объясняет тяжелобольному, как правильно мыслить.

Он развернулся и пошел к гаражу.

Жизнь, подумал он, иногда обладает отвратительным чувством юмора.

Химиотерапия началась через две недели.

Первая процедура тянулась бесконечно. Илья сидел в дневном отделении, делая вид, что листает старый журнал с кроссвордами. На самом деле он просто прятал за страницами лицо. Напротив пожилая женщина смазывала кремом руки мужа. Они почти не разговаривали, только иногда переглядывались, и в этих взглядах было больше поддержки, чем во всех мотивационных речах мира.

Стул рядом с Ильей пустовал.

Когда он вышел на улицу, ноги стали ватными, во рту поднялась мутная горечь, а мир слегка покачивался. У входа стояла Алиса. В руках — два бумажных стакана.

— Держи, пап. Черный кофе. Без сахара, как ты любишь.

— А второй?

— Мой. Для контроля. Сначала купила нам обоим, а потом прочитала, что после химии кофе лучше ограничивать. И теперь у меня моральная дилемма: отобрать у тебя стакан или промолчать и мучиться чувством вины до конца жизни.

— Непростой выбор, — сказал он, принимая кофе негнущимися пальцами.

— Я решила промолчать. Но с осуждающим лицом. Вот смотри внимательно: это мое строгое, молчаливое осуждение.

Она стояла перед ним в его огромной толстовке, с красным от холода носом и телефоном, где были открыты страницы о побочных эффектах лекарств. Илья сделал глоток обжигающего кофе, чтобы скрыть, что глаза защипало вовсе не от ветра.

Потом дни потеряли четкие края.

Утром — горсть таблеток и остывший чай. Ночью — тошнота, когда он зажимал рот ладонью, чтобы Алиса не слышала. Она, конечно, слышала. Поэтому утром на тумбочке всегда стояла вода, рядом лежал сухарь или печенье, хотя он ни о чем не просил.

Белье могло пролежать в стиральной машине два дня. Еда иногда пригорала. Заказы между курсами он брал только самые необходимые и возвращался с них серым, мокрым от слабости, с глазами человека, который держится на одной упрямости.

Алиса делала уроки за кухонным столом, за которым когда-то лежала папка с документами на развод. Илья входил после очередного вызова, падал на стул, а она, не отрываясь от тетради, говорила:

— Так, чайник уже выключился. Я заварила тебе травяной чай. И даже если ты сейчас начнешь говорить, что не хочешь, придется пить. Я уже налила полную кружку, а выливать жалко.

— Алиса, — вздыхал он, — когда ты успела стать моей строгой матерью?