Праздничный вечер у сына оказался совсем не таким тёплым, каким казался из окна

— Сначала вышел на кухню. Но Марина сказала ему не вмешиваться в воспитание. Он постоял, посмотрел на меня… и ушел обратно. Дверь прикрыл. Чтобы не слышать.

Это случилось около четырех. Сейчас было почти пять. Почти час мальчишка простоял на морозе без обуви, без куртки, без телефона.

Некоторое время Миша молчал, грея ладони у горячего воздуха. Дед не торопил. Просто растирал ему ноги и ждал. Потом слова сами прорвались — сперва отдельными фразами, потом потоком, который копился три года.

В прошлом месяце Марина выгнала его ночевать в гараж за то, что он не вынес мусор. Гараж не отапливался. Он просидел до утра на старом автомобильном сиденье, накрывшись грязным чехлом. За разбитый стакан она не давала ему есть полтора дня: «пока не научишься ценить чужие вещи». А прошлой зимой, когда дед приезжал на праздник и ночевал в доме, Марина велела Мише молчать за столом. Дед тогда подумал, что у подростка просто настроение. После ужина она выгнала его на улицу за какую-то мелочь, и Миша ночевал на заднем сиденье дедовой машины, стоявшей за забором.

— Подожди, — Григорий Савельевич перестал растирать ему ступни. — То есть я тогда сидел в тепле, пил чай, рассуждал, какая у нас приличная семья, а ты в это время мерз в моей машине?

— Там было теплее, чем в гараже, — тихо сказал Миша. — Машина не закрывалась. Я утром вернулся до того, как ты проснулся.

Дед отвернулся к лобовому стеклу. За ним метель крутила белую пыль. Несколько секунд он не мог вдохнуть. Внутри поднялось что-то горячее и тяжелое, такое, от чего хотелось выйти и кулаками разнести забор.

— Миша, ты мне голову не морочь. То, что она делает, — это не воспитание. Это издевательство. Красиво упакованное, с салфетками на столе и правильными словами. Но суть от этого не меняется.

— Дед, не надо, — Миша вжался в одеяло. — Если ты сейчас устроишь скандал, она потом все вспомнит. Всегда хуже становится, когда кто-то вмешивается.

— А отец твой? Этот образцовый глава семьи? Он вообще голос имеет? Или его вместе с совестью в прихожей оставляют?

— Папа говорит, что Марина просто хочет порядка. Что это ее дом и ее правила. Что мне надо стараться.

— Хорошо. А мать? Ты ей звонил? Рассказывал?

Миша замолчал и подтянул одеяло к подбородку.

— Мама ушла, когда мне было тринадцать. Она не звонит.

Григорий Савельевич резко выдохнул.

— Все. Хватит. Ты едешь со мной. Сейчас.

— Она не отпустит. Папа тоже. Марина вызовет полицию и скажет, что ты меня украл.

— Пусть вызывает хоть всех по списку. Я за своего внука любому объясню, где воспитание, а где мерзость. Сиди в машине.

Он выключил печку, вышел и направился к дому.

Стучать он не стал. Звонить тоже. Разогнался на три шага и ударил плечом рядом с замком. Ему было шестьдесят восемь, но сорок лет у станка оставили в этом плече такую силу, что косяк треснул, замок вылетел, а дверь распахнулась внутрь и ударилась о стену прихожей.

В гостиной сияла елка. На столе стояли салаты, бокалы, нарядная посуда и утка — золотистая, красивая, будто никакой беды из-за нее не было. Алексей сидел в торце стола с пультом. По телевизору шла праздничная передача. Марина была рядом, в нарядном платье, с бокалом. Алиса тянулась вилкой к салату.

Все трое замерли…