«Родишь мне сына — озолочу!» — бросил бесплодный миллионер
— Да знаю я всё, — махнула рукой Ольга Петровна. — Наташка врать не умеет. У неё уши краснеют. Я ещё три года назад догадалась, только молчала. Заходи, пельмени стынут. И запомни: обидишь — у меня свояк-охотник, лес большой, полиция ленивая.
— Понял, — серьёзно сказал Мирон. — Условия принимаются.
Столы поставили во дворе, под черёмухой.
Гостей было сорок человек. Полсела, Лидия в новой кофте, дядя Петя, её бывший сосед, тот самый, что сколотил кроватки. Мирон разыскал его и лично привёз.
И они теперь сидели рядом и обсуждали, как правильно распиливать одну кровать на три. Наталья была в простом белом платье. Она отказалась от салона.
Платье сшила соседка тётя Галя за три дня. И сидело оно так, что Мирон на росписи забыл слово «согласен» и просто кивал, пока регистраторша не сжалилась. А потом, когда уже резали каравай, через двор бежали три человека ростом чуть выше табуретки.
Артём впереди, как всегда. Дмитрий за ним, с зажатым в кулаке одуванчиком. Надежда последней, потому что несла в подоле сарафана что-то очень важное — три камушка и жука.
Они добежали до Мирона, и Артём, задрав голову, потребовал:
— Папа, на ручки!
— И меня! — сказал Дмитрий.
— И жука! — сказала Надежда.
И Мирон Бондаренко присел, раскинул руки. Широко, на всех троих сразу. И на жука тоже.
И они врезались в него, как врезается в берег волна, и повалили бы его, если бы Наталья не подставила плечо. Она всегда успевала подставить плечо. Такая у неё была специальность, самая дефицитная в мире.
Черёмуха над ними уже отсвела, но когда поднимался ветер, с веток всё равно слетало несколько запоздалых лепестков. Один лепесток упал Надежде на макушку. Мирон снял его, осторожно, тыльной стороной ладони, как научился у жены, и спрятал в нагрудный карман — туда, где теперь лежала крошечная розовая варежка, размером со спичечный коробок.
Он так и не смог её выбросить. Теперь было понятно почему.
