Ровно через год после гибели дочери отец получил сообщение с её номера: «Папа, помоги»

К кладбищу я приехал ещё ночью и долго не выходил из машины. В свете редких фонарей гранитный памятник казался тёмным прямоугольником, отрезавшим прошлую жизнь от настоящей. Лишь когда небо посерело, я подошёл к ограде.

Мокрые листья липли к подошвам, воздух был тяжёлым от сырой земли и хвои. Грунт на могиле выглядел нетронутым: ни просевших участков, ни следов свежей работы, ни одной детали, указывавшей на вскрытие. Отец во мне требовал схватить лопату, но аналитик напоминал, что даже выкопанный из земли телефон не объяснил бы всего.

Под двумя метрами почвы аппарат не смог бы связаться с вышкой. Значит, его извлекли до похорон или в гробу изначально не было Леси. Я повторил это про себя несколько раз, пока невозможная мысль не приобрела форму рабочей версии.

По аллее медленно подъехал новый чёрный внедорожник. Из него вышел Роман в строгом костюме, тёмном пальто и кожаных перчатках. В руке он держал огромный букет дорогих бордовых роз, совершенно не похожих на простые полевые цветы, которые любила Леся.

Даже сырость не могла заглушить его тяжёлый парфюм. Он приблизился с выражением выверенной скорби и извинился за то, что не приехал накануне: мол, задержали пациенты. Я наблюдал, как он кладёт букет и склоняет голову ровно на несколько секунд. Ни дрожи в руках, ни сбившегося дыхания, ни неловкого движения человека, которого привела сюда боль.

— Красивые розы, — заметил я. — Леся предпочитала ромашки, но эти, конечно, выглядят солиднее.

На губах Романа мелькнула снисходительная улыбка.

— Положение обязывает следить за деталями, Остап Григорьевич. В моём кругу на них обращают внимание.

Когда-то я принял эту тягу к внешнему блеску за молодую амбициозность. Он впервые вошёл в наш дом ещё начинающим врачом, говорил о науке и предназначении, а сам незаметно оценивал картины, мебель и участок. На мои рабочие руки смотрел с плохо скрытым пренебрежением. Теперь я понимал: передо мной всегда стоял не честолюбивый человек, а терпеливый хищник.

Я спросил, завершено ли оформление наследства и что происходит с коммерческим зданием Леси. Роман страдальчески поморщился, словно разговор о деньгах оскорблял память покойной. Он заверил, что юристы занимаются бюрократией, а сам он не вникает, потому что сейчас ему якобы не до имущества.

Ложь выдала едва дрогнувшая кожа под левым глазом. Я предложил подключить старые знакомства в городской администрации. Зять слишком поспешно поднял ладонь.

— Не нужно никого беспокоить. Всё под контролем. Лучше подумайте о здоровье: вы плохо выглядите, давление давно измеряли?

Забота прозвучала как предупреждение. Он проверял, насколько далеко я успел зайти и можно ли по-прежнему считать меня безобидным стариком. Я отвернулся к фотографии дочери и вспомнил, как через месяц после похорон пришёл забрать её вещи. Роман заперся в кабинете под предлогом видеосовещания, а в кухонном мусоре я нашёл любимый шёлковый шарф Леси, аккуратно разорванный надвое.

Тогда я убедил себя, что ткань случайно зацепилась за что-то острое. Теперь в памяти виделись чужая ярость и желание уничтожить всё, что напоминало о ней.

— Ночью в пустом доме мысли становятся назойливыми, — произнёс я, не поворачиваясь. — Вспоминаешь подробности, замечаешь нестыковки.

— Какие ещё нестыковки? — резко спросил Роман.

На миг его вежливая маска исчезла. Я пожал плечами, назвал свои сомнения стариковскими бреднями и медленно направился к выходу. Уже из машины увидел в зеркале, как зять достал телефон и начал кому-то раздражённо звонить, размахивая свободной рукой. Скорбящий вдовец растворился сразу, как только решил, что я больше не смотрю.

В этот момент позвонил Тарас. Он не стал тратить время на приветствия.

— Сим-карта включилась вчера в одиннадцать пять. Сообщение прошло через вышку не у кладбища. Сектор узкий: лес и одна закрытая частная территория за городом.

Я сжал руль.

— Что там находится?

— Загородный корпус психиатрического центра «Равновесие». Его главный врач и совладелец — твой зять. Телефон Леси был внутри бетонного периметра…