Ровно через год после гибели дочери отец получил сообщение с её номера: «Папа, помоги»

К вечеру я снова сидел напротив Тараса. За маленьким окном его подвала клубился сырой туман, а стол был завален выписками, копиями договоров и движением средств по счетам. Он прослушал запись дважды и покачал головой.

— Юрист скажет, что врач пытался остановить родственника с навязчивыми идеями. Угроза спрятана внутри медицинской рекомендации. Для обвинения этого мало.

— Значит, уберём у него халат и ударим по тому, что не имеет отношения к диагнозам, — ответил я. — По деньгам.

Компания, получившая здание Леси, была зарегистрирована за границей, но фактически управлялась через местный офис. По бумагам представитель дочери заключил договор и передал его на регистрацию, пока Леся ещё считалась живой. Саму запись о новом владельце внесли позднее, до завершения формального оформления наследства. Основанием полномочий представителя стала та самая доверенность, подписанная дочерью якобы накануне смерти.

Я вспомнил день, когда Леся вступала в наследство после матери. Мы сидели в кабинете пожилого нотариуса Бориса Мироновича, человека дотошного и прямого. Он долго объяснял ей, что дорогая недвижимость притягивает желающих поживиться, и настоятельно просил никогда не выдавать доверенность с правом продажи.

Леся тогда пообещала, что не позволит никому распоряжаться зданием вместо неё. Она была осторожной и хорошо понимала цену объекта. Добровольно подписать бумагу, лишавшую её контроля, дочь не могла.

На копии подпись выглядела правдоподобно лишь издалека. При увеличении были видны неровные нажимы и крошечные разрывы линий. Рука либо плохо слушалась хозяйку, либо ею управляли.

Нотариусу Дорошенко грозил длительный срок по другому расследованию. Он уже помогал мошенникам отнимать жильё у одиноких людей и теперь ожидал суда в изоляторе. Такой человек мог захотеть обменять правду о Романе на смягчение собственной участи.

У Тараса сохранились знакомые в следствии. Дело Дорошенко вёл майор Андрей Коваль, когда-то проходивший у него стажировку. Тарас позвонил ему при мне и осторожно сообщил о возможном эпизоде с недвижимостью огромной стоимости.

Коваль заинтересовался, но потребовал основание для официального допроса. Одних подозрений отца и сомнительной копии было мало. Адвокаты Романа объявили бы нотариуса преступником, который оговаривает известного врача ради собственной выгоды.

— Нужна экспертиза оригинала или документы, связывающие их напрямую, — объяснил Тарас после разговора. — Иначе всё рассыплется ещё до суда.

Я медленно перебирал бумаги. Роман построил защиту так, чтобы каждый отдельный факт можно было объяснить: смерть — медицинской ошибкой, подпись — слабостью больной женщины, закрытый центр — врачебной тайной, моё сообщение — пережитым горем. Мы знали правду, но закон требовал не знания, а доказательств.

Самым важным оставался телефон. Леся не могла зарядить и включить его незаметно, если круглосуточно находилась под препаратами и камерами. Кто-то из персонала достал аппарат, увидел записку или услышал просьбу и отправил сообщение.

— Врачи слишком зависят от Романа, — сказал Тарас. — Они получают хорошие деньги и понимают, что теряют. Искать нужно среди санитаров и младших медработников: там высокая текучесть, меньше привилегий и больше случайных людей.

Я попросил составить список сотрудников закрытого крыла. Нас интересовали долги, кредиты, азартные игры и всё, что могло подтолкнуть человека рискнуть ради обещанного вознаграждения. Это было неприятно — превращать чужую слабость в инструмент, — но выбора Роман нам не оставил.

Тарас кивнул и передал задачу своим специалистам. До утра мы проверяли смены, адреса и доступ к палатам. Пять человек подходили по должностям, однако один выделялся особенно: Максим Бондаренко, двадцатичетырёхлетний студент медицинского факультета, работавший ночным санитаром.

У него накопились крупные просроченные долги, а значительная часть денег уходила на ставки в интернете. Кредиторы уже преследовали его, звонки поступали почти ежедневно. Максим дежурил именно в третьем закрытом блоке в ночь отправки сообщения.

Следующим вечером наблюдатели Тараса нашли его у дешёвого бара на окраине. Я припарковался неподалёку и ждал под мелким дождём, пока дверь заведения не открылась. Наружу вышел худой парень в капюшоне, нервно огляделся и полез за сигаретой.

Я назвал его по имени. Максим вздрогнул так сильно, что выронил сигарету, и сразу заговорил о долгах, приняв меня за взыскателя. Я сказал, что пришёл не за его деньгами.

— Мне нужно знать, как телефон моей дочери оказался в закрытом блоке.

Лицо парня побелело. Он отступил к кирпичной стене и пробормотал, что ничего не понимает. Его взгляд метался между мной, дверью бара и пустой улицей.

Я положил ладонь ему на плечо и тихо сообщил, что знаю о пациентке под чужим именем, о сообщении и его ночном дежурстве. Объяснил, что не собираюсь покупать показания: Максим должен будет сам обратиться к следователю и подтвердить каждое слово. Взамен Тарас обеспечит ему защиту и безопасное место, где люди Романа не смогут до него добраться.

Максим дышал часто, на лбу выступил холодный пот, хотя с неба лилась ледяная вода. Он боялся зятя больше кредиторов, но теперь понял, что молчание тоже перестало быть безопасным.

— Роман Игоревич меня уничтожит, — выдавил он. — Вы не знаете, какие люди ему служат.

— Зато я знаю, как далеко готов зайти сам. Если решишь говорить, Тарас спрячет тебя раньше, чем они поймут, кого искать. Но выбор ты должен сделать сам.

Я убрал руку и отступил на шаг, действительно оставляя Максиму возможность уйти. Он закрыл лицо ладонями, постоял так несколько секунд, а затем посмотрел на меня глазами загнанного человека.

— Она жива, — прошептал он.

Два коротких слова едва не сбили меня с ног. Я целый год не позволял себе надеяться, а теперь подтверждение прозвучало из уст человека, который видел Лесю совсем недавно. Но прежде чем дать чувствам волю, я должен был узнать всё до последней детали…