След, который искали годами: неожиданная правда о старых часах, вернувшая отцу смысл жизни

Виктор не нашел ответа. Он только протянул руку. Илья посмотрел на нее с сомнением, потом неловко пожал. Его пальцы были холодными и шершавыми.

— Спасибо тебе, — сказал Виктор.

— Найди его, — пробормотал Илья. — Если он правда где-то есть.

Виктор кивнул и пошел вниз по дороге. Он больше не обращал внимания ни на грязь, ни на взгляды, ни на то, как испорчены его туфли и брюки. В руке был конверт, во внутреннем кармане — фотография Артёма, а впереди впервые за три года появилась дорога.

Не память. Не сон. Не мучительное «может быть».

Дорога.

Виктор спускался с холма быстро, почти не разбирая дороги. Несколько раз он поскользнулся на влажной глине, едва не упал, но даже не замедлился. Всё, что еще час назад казалось важным — грязь на дорогих брюках, чужие взгляды, опасность бедного района, — теперь исчезло. В руке у него был конверт. Внутри — адрес. И четыре слова, которые разорвали трехлетнюю темноту:

«Ребенок жив».

Он повторял их мысленно снова и снова, будто боялся, что стоит перестать — и они окажутся ошибкой, галлюцинацией, жестокой игрой измученного сознания. Но бумага была настоящей. Он чувствовал ее пальцами. Старый конверт шуршал в ладони. Чернила на листе не исчезали.

На конечной остановке Виктор достал телефон и набрал водителя.

— Павел, забери меня. Конечная у старого рынка, верхний маршрут. Срочно.

Голос на другом конце сразу стал собранным:

— Буду как можно быстрее.

Виктор не стал объяснять. Он стоял у края дороги, пока мимо проезжали старые автобусы, грузовики, мотоциклы, люди с сумками. Всё вокруг двигалось привычно, грубо, шумно. А внутри него впервые за много лет двигалось что-то кроме боли.

Надежда.

Она была страшной. Не светлой, не легкой, а почти невыносимой. Потому что если поверить в нее, а потом снова потерять — можно не выдержать. Виктор это понимал. Поэтому он пытался быть осторожным. Повторял себе: это только записка. Только чьи-то слова. Только адрес. Но сердце уже бежало вперед, опережая разум.

Черная машина остановилась у обочины минут через двадцать. Павел вышел, открыл заднюю дверь и внимательно посмотрел на хозяина. Вид Виктора говорил сам за себя: испачканная одежда, пыль на пальто, лицо бледное, глаза лихорадочные.

— Домой? — осторожно спросил водитель.

— Сначала домой. Нужно взять вещи. Потом сразу выезжаем.

— Куда?

Виктор сел в машину и протянул ему листок.

— По этому адресу.

Павел взглянул на бумагу, но вопросов задавать не стал. Он знал Виктора давно. Знал, что после исчезновения сына тот стал человеком, вокруг которого даже тишина требовала осторожности. Если хозяин говорил коротко, лучше было выполнять.

Машина тронулась.

Виктор сидел на заднем сиденье, держа конверт на коленях. В какой-то момент он достал записку снова. Развернул. Прочитал. Потом еще раз. Слова не становились менее невероятными.

Ребенок жив.

Он вспоминал, как три года назад подписывал бумаги после суда. Как сидел в кабинете, где пахло канцелярской пылью и холодным кофе, а перед ним лежал документ, превращавший Артёма из живого мальчика в юридический факт смерти. Тогда у него спросили, понимает ли он смысл решения. Виктор кивнул. Он понимал всё, кроме одного: как можно признать умершим того, чье лицо всё еще каждую ночь приходит к тебе во сне?

Теперь та точка, которую поставили чужие люди, начинала расползаться.

Они подъехали к особняку уже ближе к вечеру. Ворота раскрылись автоматически, машина прошла по ровной дорожке мимо темных кустов и аккуратно подстриженного газона. Дом стоял большой, освещенный, безупречный — слишком спокойный для того, что происходило внутри его хозяина.

Виктор вошел быстро. В холле его встретила домработница Марта Петровна, женщина пожилая, строгая, работавшая у семьи больше пятнадцати лет. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но, увидев лицо Виктора, замолчала.

— Мне нужно уехать, — сказал он. — Возможно, на несколько дней. Если будут звонить из офиса, скажите, что я недоступен.

— Что-то случилось?