След, который искали годами: неожиданная правда о старых часах, вернувшая отцу смысл жизни

— Есть.

Дом находился на окраине Белогорска, там, где город постепенно распадался на частные дворы, пустыри и заросшие канавы. Улицы стали тише, заборы ниже, окна домов настороженнее. Черная машина сразу привлекла внимание. Несколько людей вышли к воротам, провожая ее взглядом.

— Остановись здесь, — сказал Виктор за пятьдесят метров до нужного дома.

— Я пойду с вами.

— Нет.

— Виктор Андреевич…

— Если она там и увидит двух мужчин, может испугаться. Я пойду один. Если через час не вернусь, вызывай помощь.

Павел сжал руль.

— Хорошо. Но телефон держите при себе.

Виктор кивнул и вышел.

Дом был небольшим и запущенным. Желтая краска на стенах облупилась, местами проступала сырость. Палисадник зарос бурьяном. На окнах висели плотные занавески. Двор выглядел нежилым: ни свежих следов, ни белья на веревке, ни детских вещей, ни дыма из трубы.

Виктор подошел к двери и постучал.

Тишина.

Он подождал, постучал снова, сильнее.

Ничего.

Тогда он обошел дом сбоку, заглянул в узкую щель между занавесками. Внутри было темно. Никакого движения. Он вернулся к двери и осторожно нажал на ручку.

Дверь открылась.

Старый скрип прозвучал слишком громко в утренней тишине.

— Есть кто? — позвал Виктор.

Голос ушел в пустоту.

Он вошел.

Запах сырости, пыли и закрытого пространства ударил в нос. Дом был заброшен. Мебель накрыта старыми простынями, на полу лежал серый слой пыли, в углах висела паутина. Здесь давно не готовили, не разговаривали, не спали. Жизнь ушла отсюда резко и не вернулась.

Виктор медленно прошел через гостиную. В кухне на столе стояла пустая банка, рядом валялась засохшая корка хлеба, почерневшая от времени. На подоконнике лежала детская пуговица. Он поднял ее, несколько секунд держал в руке, потом положил обратно.

Первая спальня была пустой. Во второй он остановился.

У стены стояла узкая кровать. На ней — детское постельное белье с рисунками машинок. Рядом маленький шкафчик. На полу — обломок цветного карандаша.

Виктор подошел к кровати. Коснулся одеяла. На ткани лежала пыль, но он ясно представил мальчика, спящего здесь, свернувшись на боку. Артём всегда так спал — поджимал колени и прятал ладонь под щеку.

Он открыл шкафчик. Пусто.

Почти.

На самом дне, в углу, лежала тонкая тетрадь с синей обложкой. Видимо, ее забыли или не заметили в спешке.

Виктор взял ее так осторожно, будто это была хрупкая кость из прошлого. Открыл первую страницу.

Рисунки.

Детские, неровные, но яркие. Дом с трубой. Дерево. Море. Лодка. Женщина с огненно-рыжими волосами. Маленький мальчик рядом с ней. На нескольких страницах они держались за руки. На одной женщина стояла возле кровати. На другой мальчик лежал под одеялом, а рядом было нарисовано большое солнце.

Виктор переворачивал страницы всё быстрее. Руки дрожали.

Он узнавал почерк рисунков. Не потому, что все детские рисунки уникальны. А потому, что Артём всегда рисовал солнце в правом верхнем углу. Даже ночью. Даже в комнате. Даже на рисунке моря во время дождя. Он говорил: «Пусть оно там будет, чтобы не страшно».

И здесь почти на каждой странице было это солнце.

На одном листе корявыми детскими буквами было написано:

«Я и Тётя Солнце».

Виктору стало нечем дышать. Он оперся плечом о стену, иначе упал бы. Тетрадь дрожала в руках.

Артём был здесь. Не призрак, не догадка, не слово на чужой бумаге. Его рука держала эти карандаши. Его пальцы выводили эти буквы. Он жил в этом доме. Спал на этой кровати. Возможно, плакал ночью. Возможно, вспоминал отца. Возможно, уже начинал забывать.

Виктор закрыл глаза, но слезы всё равно выступили.

— Сынок…