Советская медсестра прошла через Афганистан и вернулась домой совсем другим человеком

Выписали из стационара. Сказали: «Можешь ехать домой». Я приехала в родной город в марте 1991 года.

Почти 11 лет спустя. Дом был тот же, улица та же, но все чужое. Мать открыла дверь и не узнала меня.

Я сказала: «Мама, это я». Она закричала, позвала отчима, мужчину, которого я не знала. Он вышел, посмотрел на меня, спросил, что происходит. Я повторила: «Мама, я Оксана. Твоя дочь».

Мать начала плакать. Сказала, что это невозможно, что Оксана умерла, что я самозванка. Отчим попросил меня уйти.

Я достала документы. Показала паспорт, официальную справку. Мать взяла справку дрожащими руками, прочитала, побледнела.

Посмотрела на меня долгим взглядом и прошептала: «Господи». Меня впустили. Мы сидели на кухне, пили чай.

Мать смотрела на меня как на привидение. Отчим молчал. Я рассказывала коротко, без деталей.

Попала в плен, вернулась. Молчала про Карима, про Ясина, про то, что пережила в плену. Мать спросила: «Где ты была?» Я ответила: «В Афганистане».

Она спросила: «Почему мы столько лет ничего о тебе не знали?» Я не ответила. Она сказала, что получила похоронку в 82-м, что поминала меня, что снова вышла замуж, потому что не могла жить одна, и что квартира теперь не моя. Я сказала, что понимаю.

Спросила, можно ли остаться на несколько дней. Она кивнула. Я осталась в своей бывшей комнате.

Там жил сын отчима, подросток. Его переселили на кухню. Комната была чужая, другая мебель, другие обои.

Я лежала на чужой кровати и смотрела в потолок. Спать не могла. Через неделю я ушла.

Мать дала мне немного денег и адрес общежития. Я сняла койку в комнате на троих. Две соседки, рабочие с завода.

Смотрели на меня с любопытством, но не приставали. Работу искала долго. Медсестрой меня не брали: слишком большой перерыв, нужны были курсы и подтверждение квалификации.

Денег на курсы не было. Я устроилась уборщицей в школу. Мыла полы, туалеты, классы.

Работа была простой, не требовала думать. Это было хорошо. Думать я не хотела.

Первое время я боялась всего. Громких звуков, резких движений, мужчин. Вздрагивала, когда кто-то касался меня.

Не могла спать в темноте, держала включенным свет, и соседки ругались. Я ходила к психиатру, он выписал таблетки. Я пила их, но легче не становилось.

Ночами снились одни и те же сны. Яма в земле, кровь на снегу, руки, которые держат меня. Я просыпалась в поту, с криком.

Соседки начали требовать, чтобы я съехала. Я нашла другое место — подвал в старом доме. Крыс было полно, но зато я была одна.

Никто не слышал, как я кричу по ночам. В 1992-м прежнего государства уже не стало. Все говорили о свободе, о новой жизни, о рынке.

Мне было все равно. Работы лишилась: школу закрыли. Перебивалась случайными заработками: уборкой, мытьем посуды в столовой.

Денег хватало на еду и жилье, больше ничего не нужно было. Я случайно встретила Андрея на улице. Он постарел, располнел, шел с женой и дочкой.

Увидел меня, остановился. Долго смотрел, потом спросил: «Оксана?» Я кивнула.

Он сказал: «Я слышал, ты умерла». Я ответила: «Слышал правильно». Он растерялся, представил меня жене, сказал, что мы когда-то дружили.

Жена улыбнулась натянуто, дочка пряталась за маминой юбкой. Андрей спросил, как дела. Я сказала: «Хорошо».

Он кивнул, сказал: «Ну, береги себя». Ушел. Я стояла посреди улицы и понимала, что этот человек когда-то был мне дорог, что мы выбирали обои, спорили про диван, что я любила его.

Не осталось ничего: ни любви, ни обиды — только пустота. Прошло еще несколько лет — 93-й, 94-й, 95-й. Страна менялась: приватизация, рынок, новые порядки.

Я не менялась, работала, ела, спала. Иногда я пила: водка помогала заглушить сны, но спиваться не хотела. Инстинкт выживания, видимо.

Однажды в подвал, где я жила, пришел полицейский. Сказал, что дом под снос, нужно освобождать. Дал месяц.

Я спросила, куда идти. Он пожал плечами: «Не мое дело». Все мои вещи поместились в одну сумку. Вышла на улицу: было начало ноября, холодно.

Я пошла на вокзал. Думала, что можно ночевать в зале ожидания. На вокзале встретила пожилую женщину с мешками.

Она спросила, есть ли сигарета. Я не курила, но сказала, что куплю. Купила пачку и угостила ее сигаретой.

Мы разговорились. Ее звали Лидия Степановна. В прошлом она была учительницей. Муж умер, дети уехали.

Жила одна в старом бараке. Сказала, что ищет соседку, чтобы делить квартплату. Я согласилась.

Мы прожили вместе три года. Лидия Степановна не задавала вопросов. Готовила, иногда разговаривала о погоде, о политике, о внуках.

Я слушала, отвечала односложно. Мне было хорошо рядом с ней, спокойно. Она умерла во сне, тихо, без мучений.

Я нашла ее утром: она лежала на кровати, как будто спала. Я вызвала скорую, похоронила ее на деньги, которые она откладывала. Снова осталась одна в бараке.

В 2002-м устроилась санитаркой в ту же больницу, где когда-то работала медсестрой. Никто меня не узнал: прошло больше двадцати лет. Работа была тяжелой и грязной.

Я выносила утки, мыла лежачих больных, убирала палаты. Но мне нравилось: я снова была в больнице. Пахло лекарствами, хлоркой.

Знакомые звуки, знакомый ритм. Я старалась, была аккуратной, внимательной. Врачи меня хвалили, пациенты благодарили.

Я молчала, делала свою работу. Одна из старших медсестер, Наталья Андреевна, как-то спросила меня: «А почему вы работаете санитаркой? У вас золотые руки — вам бы медсестрой работать». Я ответила, что не судьба.

Она не стала допытываться. Иногда ночью в дежурке я сидела и вспоминала себя — двадцатилетнюю, в белом халате, энергичную, веселую, полную планов.

Куда она делась? Умерла в той яме в 1981 году. Мать умерла в 2005-м.

Отчим позвонил и сообщил о смерти матери. Я приехала на похороны. Стояла у гроба, смотрела на ее лицо.

В гробу она казалась старой и спокойной. Я не плакала — слез не было. После похорон отчим дал мне коробку.

Сказал, что мать хранила ее. Я открыла коробку: внутри лежали письма.

Мои письма из Афганистана. Пожелтевшие, потертые. Первые радостные.

Последние, сухие, короткие. Я читала их и не узнавала почерк. Будто писал кто-то другой.

В коробке было еще одно письмо. От Андрея. Он писал моей матери в 82-м, когда пришла похоронка.

Писал, что виноват, что не удержал меня, что жалеет. Я сложила письма обратно, отдала отчиму. Сказала, что не нужны.

Он удивился, но забрал. Зачем хранить прошлое, если его больше нет? Я живу одна. Снимаю комнату на окраине…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇