Спасая свою жизнь, она крикнула «ДЯДЯ ВАНЬ» первому встречному

За неделю до этого Галина Михайловна впервые в жизни встала за чужой прилавок. Она пришла на рынок затемно, когда фонари еще горели, а над путями за забором стоял холодный вокзальный гул.

У нее был свой ключ от навеса. Валентина отдала его еще в больнице, за неделю до смерти, вложила в ладонь сухими пальцами и сказала: «Галь, ты у меня одна порядок знаешь. Присмотри за Леськой, пропадет девка».

Галина тогда ничего не пообещала, но ключ взяла. Теперь она разбирала под навесом обледеневшие крюки, вешала на них свое: копченые ребрышки, сало, круги домашней колбасы — и раскладывала товар ровно, по размеру, как когда-то расставляла людей на утренней проверке. Руки помнили порядок лучше головы.

Товар лежал так, что смотреть было приятно. Ей было шестьдесят два, у нее ныли колени от сырости, и она стояла на бетоне в чужом ряду среди чужих людей вместо того, чтобы сидеть дома и пить чай. Пенсию ей начислили такую, что ее едва хватало до середины месяца, а цены с весны поползли вверх так, что деньги таяли в кармане быстрее, чем она успевала их достать.

Галина не привыкла жаловаться и никому не рассказывала, как тщательно теперь считает каждую покупку. Ее унижала не сама бедность, а зависимость от обстоятельств после жизни, в которой она отвечала за других и всегда знала, что делать. Прилавок давал возможность снова рассчитывать хотя бы на собственные руки.

Держать хозяйство, коптить, солить, возить сюда мешки — это было единственное, что еще приносило живые деньги. И это была единственная причина, по которой она согласилась. Так она себе говорила.

Но всякий раз, когда Галина повторяла это про деньги, перед ней возникали сухие пальцы Валентины и ключ, вложенный в ладонь. Просьбу присмотреть за Лесей она будто бы не принимала, однако с первого утра следила и за молодой женщиной, и за Дашей внимательнее, чем хотела признать.

Леся прибежала позже, когда небо уже посерело: запыхавшаяся, с сумками, с растрепанными под платком волосами. За руку она вела заспанную пятилетнюю Дашу в великоватом пальто.

— Теть Галь, простите. Даша никак не хотела вставать. Я думала, вы без меня не откроете.

— Открыла. Ребенка веди в тепло. Вон в подсобке электрочайник, нечего ей на холоде.

Леся закивала и потащила девочку в дощатую пристройку за рядами. Галина посмотрела ей вслед.

Лесе было двадцать восемь, а глаза у нее оставались как у побитой собаки — вечно виноватые, вечно ждущие удара. Муж сбежал еще до родов, мать умерла весной, отца отродясь не было.

Осталась одна с Дашкой и с этим прилавком, который кормил, но и висел на шее камнем. Рынок между тем просыпался: съезжались грузовики, гремели опускаемые борта, люди кричали, здоровались, ругались. Пахло квашеной капустой, соляркой и мокрым деревом. Покупатели шли плотной серой массой за молоком, картошкой, куском мяса, и почти никто не задерживал взгляд на маленькой пожилой женщине в темном платке за мясным прилавком.

Старуха и старуха. Таких тут было полсотни. Никому и в голову не приходило, что эта неприметная женщина двадцать три года выводила по утрам на проверку отряд из двухсот заключенных.

И что среди этих женщин были такие, при виде которых у здешних торговок отнялись бы ноги. Галина этого и не показывала. Ей нужно было и дальше быть незаметной, стоять, торговать, молчать.

Сорок лет она прожила при должности, а под конец так устала быть кем-то, что теперь мечтала только об одном: чтобы ее оставили в покое, чтобы никто не знал, кто она такая и что умеет. Свое прошлое она заперла, как запирают склад со старым ненужным барахлом, и не собиралась его открывать. Часам к восьми она впервые увидела их.

Их было трое, молодые, лет по двадцать — двадцать пять. Шли по центральному проходу неторопливо, вразвалку, как ходят люди, уверенные, что им тут ничего не сделают. Впереди — крупный, широкоплечий, в кожаной куртке, с тяжелым тупым лицом.

За ним двое пожиже: один — рыжий, конопатый и дерганный; второй — с длинной шеей и бегающими глазами. Они ничего не покупали — они собирали деньги. Галина смотрела, как это работает, и понимала все без слов.

Она такое видела в жизни столько раз, что могла бы читать по губам. Крупный останавливался у прилавка, коротко бросал что-то. Торговка, не глядя, привычно совала руку под лоток и доставала сложенные купюры.

Крупный забирал, не пересчитывая, шел дальше. Кто-то улыбался ему заискивающе, кто-то отворачивался. Никто не спорил.

Все было отлажено и буднично, как на знакомой до мелочей проверке. За троицей, чуть поодаль, тащился четвертый — совсем молодой, лет восемнадцати.

Худой, в тонкой не по погоде куртке, с руками в карманах и вжатыми плечами. Денег он не собирал, просто шел сзади, смотрел под ноги и, кажется, предпочел бы оказаться где угодно, только не здесь. Когда крупный что-то рыкнул ему через плечо, мальчишка вздрогнул и прибавил шагу.

Что-то в этом мальчишке зацепило Галину. Она и сама не поняла что. Даже не лицо.

Лица она толком не разглядела. Зацепила посадка головы, привычка вжимать шею в плечи, словно ожидая удара сверху. Такое она уже видела.

Память не дала имени этому сходству. Осталось только смутное беспокойство, слишком слабое для уверенности и слишком настойчивое, чтобы совсем его отогнать. Галина привыкла доверять таким первым ощущениям, но теперь намеренно отвернулась: прошлое не должно было снова распоряжаться ее жизнью.

У кого-то. Давно. Мысль шевельнулась и ушла, не успев назваться, и Галина отмахнулась от нее как от мухи.

Троица приближалась. Рыжий уже подошел к соседнему ряду. Леся, вернувшаяся к прилавку, вдруг напряглась всем телом, побледнела и стала суетливо шарить под лотком.

— Теть Галь, — зашептала она, не поворачивая головы. — Вы… вы молчите, ладно? Я сама. Я знаю, сколько надо. Только не спорьте с ними, Богом прошу.

Галина не ответила. Она смотрела, как крупный останавливается прямо напротив.

Он был на голову выше ее и раза в три тяжелее. От него пахло дешевым одеколоном и сигаретами. Он лениво оглядел прилавок, потом саму Галину, скользнул по ней взглядом сверху вниз, как по вещи, и не увидел ничего.

Просто старуху, просто еще один прилавок, с которого капает мелочь.

— Новенькая, — сказал он не Галине, а Лесе. — Валькина, что ли, вместо тебя теперь?

— Это тетя Галя, — торопливо забормотала Леся, протягивая ему деньги. — Она помогает мне, мамина знакомая. Вот, Денис, тут все, как договаривались.

Денис, тот самый, кого на рынке звали Штырем, взял деньги и, не глядя, сунул в карман. Потом снова, уже с ленивым любопытством, посмотрел на Галину. Она стояла спокойно, руки сложены на животе, лицо ровное.

Она не боялась. Это слегка задело Дениса: он привык, что его боятся.

— Чего смотришь, мать? — спросил он почти беззлобно.

— Ничего, — ровно ответила Галина. — Смотрю.

— Ну, смотри. — Он усмехнулся, потерял к ней интерес и пошел дальше. И все.

На этом их первая встреча кончилась. Он забыл ее через секунду. А Галина не забыла…