Невесту считали непривлекательной, однако после свадьбы муж увидел её совсем с другой стороны

Старая приходская церковь не помнила дня, когда под её сводами собиралось столько нарядных людей и так мало добрых пожеланий. Около двухсот гостей теснились на скамьях, шуршали шёлком, поправляли драгоценности и украдкой поглядывали к дверям. Они явились не ради счастья новобрачных: каждому хотелось собственными глазами увидеть, как молодой герцог приносит себя в жертву ради денег. В светских гостиных уже несколько недель уверяли, будто ему заплатили целое состояние за способность не замечать лица будущей жены.

Мирослава Вербицкая ждала начала церемонии в глубине храма. В свои двадцать семь лет она была выше многих мужчин, отличалась крепким сложением и совсем не походила на хрупких красавиц, которыми восхищалось общество. Левую половину её лица и часть шеи покрывало тёмное багрово-лиловое пятно, местами выступавшее небольшими неровностями. Волосы на висках заметно поредели, и никакие шпильки уже не могли этого скрыть.

За долгие годы Мирослава привыкла слышать, как её называют позором рода, чудовищем и самой безобразной дочерью знатного семейства. Она научилась проходить мимо шёпота с неподвижным лицом, хотя каждое слово оставляло след. В это утро она отказалась от фаты: кружево раздражало чувствительную кожу, а прятаться ради удовольствия чужих глаз ей внезапно показалось унизительнее, чем выдержать их насмешки. Поэтому к алтарю она пошла с открытым лицом и высоко поднятым подбородком.

У ступеней её ждал Остап Левицкий, недавно унаследовавший герцогский титул и полуразрушенное родовое поместье. Он стоял прямо, лишь напряжённая линия челюсти выдавала, каких усилий ему стоило сохранять спокойствие. Когда Мирослава появилась в проходе, Остап не отвёл взгляда, не вздрогнул и не натянул на губы снисходительную улыбку. Он смотрел на неё с серьёзностью человека, который уже принял решение и теперь готов отвечать за него.

За веерами сразу зашелестели злые голоса. Одна дама предположила, что Левицким заплатили едва ли не огромный выкуп, другая прошептала, что никакое платье не превратит такую женщину в настоящую герцогиню. Остап слышал их достаточно отчётливо, но ни один мускул на его лице не дрогнул. Едва Мирослава приблизилась, он шагнул ей навстречу раньше, чем священник подал знак, и протянул руку.

Для остальных это был простой жест, предписанный церемонией. Для Мирославы — первое свидетельство того, что рядом с ней могут встать не из жалости и не для показного благородства. Она вложила пальцы в его ладонь, однако продолжала внимательно изучать лицо жениха, ожидая знакомой мгновенной тени брезгливости. Не увидела ни её, ни нежности — лишь твёрдое, почти пугающее самообладание.

Жестокость была Мирославе понятна: она умела распознавать её по шагам за дверью, по слишком мягкому голосу, по руке, задержавшейся на плече. Спокойствие же могло скрывать что угодно, особенно если его сохранял человек, согласившийся на брак ради спасения собственной семьи. Пока произносились обеты, она не позволила себе поверить ни одному слову больше, чем требовал обряд. Остап, в свою очередь, замечал, как осторожно она дышит и как напрягается при всяком движении позади.

После подписания записи к дочери подошёл её отец, герцог Северин Вербицкий. Перед гостями он всегда изображал внимательного и терпеливого родителя, вынужденного оберегать болезненную наследницу. Его ладонь легла Мирославе на плечо с такой внешней лаской, что несколько пожилых дам одобрительно улыбнулись. Мирослава дёрнулась так резко, что кончик пера едва не прорвал бумагу.

Отец тут же убрал руку, продолжая улыбаться окружающим, а она снова заставила себя выпрямиться. Никто в церкви не придал этому короткому движению значения. Лишь Остап проследил за побелевшими пальцами своей жены и понял, что её испуг вызван не свадебным волнением. Он ничего не спросил при свидетелях, но запомнил увиденное…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇