Срок, которого не могло быть. Обычное УЗИ заставило врача остановить приём и предупредить молодую женщину не возвращаться домой

Дело не передали в полицию. Наилю уволили за хищение и внесли эту причину в кадровую запись. Ей ещё велели поблагодарить, что не завели дело. В селе её сразу стали называть воровкой. Она уехала и восемь лет мыла лежачих больных, не имея возможности сменить работу.

— Больше ко мне не приезжайте, — сказала она, когда чай остыл. — У меня дети. Я с этой записью с трудом зацепилась за это место.

Домна Прокопьевна заговорила впервые за всю встречу. Она не стала уговаривать Наилю. Только сказала, что когда-нибудь на месте Марьяны окажется другая девушка. Она может не выдержать. И вот тогда Наиле придётся жить не только с тем, что случилось с ней, но и с тем, что она знала и промолчала.

— У меня дети, — снова сказала Наиля.

— У неё тоже будет ребёнок, — ответила старуха.

Они уехали без обещания и без подписи. На обратном пути никто почти не говорил. И только когда город остался далеко позади, Зоя Пантелеевна сказала, что придётся обойтись без этой свидетельницы. Заявление подаст одна Марьяна. Приложит два заключения и выписку из истории болезни мужа. Этого хватит, чтобы начать проверку, но не хватит, чтобы довести её до конца.

— Нужна бумага, которую нельзя будет объяснить слухами, — сказала она. — Что-то, что ляжет и не сдвинется.

Домна Прокопьевна пошевелилась на заднем сиденье.

— А ты в Марьянин рюкзак смотрела? Папка там лежит.

Адвоката нашли в областном центре. Вадиму Черемных было около сорока пяти лет. Он занимался хозяйственными и земельными спорами, а уголовные дела брал редко. Два заключения и медицинские даты он прочитал быстро и произнёс почти то же, что говорила Зоя Пантелеевна: это повод начать проверку, но не доказательство.

— Вы понимаете, против кого хотите идти? — спросил он.

— Понимаем, — ответила Мезенцева.

Последней на стол легла серая папка. Черемных придвинул её к себе и сначала читал молча. Потом начал делать пометки на листе. Через сорок минут попросил подождать, вышел и вернулся с чашкой кофе. Лицо у него стало другим.

— Садитесь поудобнее. Сейчас я объясню, что вы принесли.

Он нарисовал схему долей конного завода. Крупнейшая часть принадлежала Аркадию Витальевичу, отдельные доли были записаны на Регину Львовну и некоего Пшеничного, который, судя по бумагам, зависел от Стужева и был номинальным собственником. Никиты среди участников не было. Зато ровно четверть предприятия принадлежала Марьяне.

— Мне сказали, что это формальность, — произнесла Марьяна.

— Для него — да. Для закона — нет. Большое хозяйство могли разделить между зависимыми людьми ради льготного режима или других удобств. Что именно он делал, покажет проверка. Но тут важно другое: ваш свёкор раздал доли тем, о ком был уверен, что они никогда не возразят. Жена будет молчать, потому что она жена. Пшеничный — потому что получает от него деньги. И вы.

— Почему я?

— Потому что он рассуждал о вас так: сирота из ветхого дома получила четверть большого хозяйства. Она не откажется от такого подарка и будет принадлежать дарителю. Это был дорогой ошейник.

Домна Прокопьевна усмехнулась. Черемных посмотрел на неё и продолжил:

— Но ваш свёкор не учёл одного. Долю он оформил до свадьбы. Это ваше личное имущество, а не общее с мужем. Развод ничего не изменит. Он может выгнать вас из дома, поссорить с мужем, оболгать на всё село. Но вывести вас из состава владельцев без вашей подписи не может. А вы её не дадите…