Срок, которого не могло быть. Обычное УЗИ заставило врача остановить приём и предупредить молодую женщину не возвращаться домой

Никто из работников не просил Марьяну их спасать. Среди них были люди, которые ещё недавно плевали ей вслед, повторяли сплетни и отворачивались на улице. Домна Прокопьевна прямо спросила, зачем удерживать для них завод, если можно забрать деньги и больше никогда туда не возвращаться.

— Пусть работают, — ответила Марьяна. — Я не он.

Этой фразы ей хватило. Она не хотела строить справедливость по правилам Стужева, где всякое решение должно было превращать других в должников. Работники сохранили места не ради благодарности Марьяне. Просто их труд не был равен вине хозяина.

Прошёл ещё год. Сарай у старого дома перекрыли и заново обшили досками. Только обугленный угол Домна Прокопьевна велела оставить как был. Чёрное дерево не мешало работе, но напоминало, сколько раз одно помещение уже пытались отнять у них страхом.

Внутри появилась вторая лампа и второй станок с зажимом для шорного шва. На стене висели лекала, у окна стояли банки с воском, на полках лежали свёрнутые ремни. Заказы приходили из соседних краёв и дальних городов. Настоящая кожаная сбруя всё ещё была нужна, а мастерских, где умели делать её вручную, осталось совсем мало.

Домне Прокопьевне шёл восемьдесят первый год. Зрение подводило, поэтому сама она почти не шила. Зато каждый день садилась рядом, брала готовую вещь, ощупывала кромку и подносила шов к свету. Иногда возвращала работу одним словом:

— Перешей.

А иногда долго молчала, затем клала изделие на стол.

— Теперь не стыдно.

От этой похвалы Марьяна по-прежнему выпрямлялась, как ученица.

Таисии было почти два года. Она ходила по мастерской, придерживаясь за ножку верстака, собирала обрезки кожи и пыталась заворачивать их в тряпки. Иногда успевала попробовать сыромять на зуб, и тогда пахла дёгтем и воском. Девочка была светлой, скуластой, с чуть оттопыренными ушами. А смеялась громко и без всякого страха — так смеялись женщины в семье Луневых.

Домна Прокопьевна делала вид, что сердится, когда Тася растаскивала обрезки. Девочка переносила их по мастерской с сосредоточенностью настоящей работницы, держась за ножку верстака, а некоторые пыталась грызть. Марьяна смотрела на неё и слышала тот же громкий, бесстрашный смех, который помнила у женщин семьи Луневых.

Марьяна больше не искала в её лице доли и проценты. Она видела, как Тася сердится, когда падает башенка из деревянных катушек, как поджимает губу перед слезами, как тянется к Домниным очкам. Каждый день добавлял к её лицу не сходство с кем-то, а собственную жизнь.

Зоя Пантелеевна вышла на пенсию в июне. По субботам она приезжала с пирогами, ворчала на холодный пол и проверяла, не слишком ли Марьяна устаёт. Белый халат она больше не носила, но привычка смотреть внимательнее других осталась. Тася встречала её у калитки и сразу тянулась к сумке.

Наиля через суд добилась исправления ложной причины увольнения и небольшой выплаты. Она приехала показать решение. Держала лист обеими руками, как выпускное свидетельство, которое наконец разрешает выйти из прошлого. Денег было немного, и восемь потерянных лет они не возвращали. Но официальная запись больше не называла её воровкой.

В октябре снова шёл дождь. Капли стучали по новому навесу, вода стекала с ворот в узкую канаву. Марьяна работала у станка, когда заметила у калитки мужчину. Он стоял с непокрытой головой и не решался войти.

Это был Никита.

За три года он изменился. Держался прямее и смотрел в глаза, но в волосах уже появилась седина, хотя ему было только тридцать. Марьяна вышла во двор. Под навес позвала, в дом — нет…