Старик занял место смотрящего в пресс-хате и отказался подчиняться

В хате переменилось что-то важнее звука. Те, кто только что смеялся, разом проглотили смешки и теперь следили за рукой старика. На верхней шконке перестали шмыгать носом. Даже Хриплый, обычно заполнявший кашлем любую паузу, промолчал. Жук оставался согнутым, и никто из недавних весельчаков не спешил ему помогать. Волк скривил губы в усмешке, пытаясь показать, что случившееся ничего не изменило.

— Фокусничать вздумал? Шныря отпусти.

— Отпущу, — старик кивнул. — Пусть только наглеть перестанет.

Жук дрожал, от боли и унижения у него текли слёзы. Здесь унижение бывало страшнее боли: оно не отпускало и потом, по ночам. Рубец шагнул вперёд, разъярённый. Замахнулся открытой ладонью. Он хотел не просто ударить — пощёчина должна была показать всем, что со стариком по-прежнему можно обращаться как с вещью.

Но ладонь не дошла до лица. Рубец не успел заметить, как его запястье оказалось в чужой руке. Он согнулся, зашипел, затем захрипел от боли. Старик держал так, что Рубцу пришлось вытянуться на носках, точно школьнику на линейке, замершему по команде.

— Не вмешивайся. Это не твоё.

Рубец попытался вырваться и тут же получил второй короткий щелчок. Запястье хрустнуло. Крик заставил похолодеть даже тех, для кого насилие давно стало повседневностью. Рубец кричал уже не от злости. Его охватила паника: теперь ломали его самого.

Почувствовав, что хватка ослабла, Жук дёрнулся. Старик отпустил его. Шнырь отскочил, прижимая кисть к себе; в углу его вырвало. Один из шестёрок начал было смеяться, но старик повернул голову и взглянул на него. Без угрозы, без слов. Смех прекратился.

Волк медленно выпустил воздух. Казалось, он решал, вмешаться немедленно или ещё подождать. Терять лицо было нельзя: смотрящему не простили бы слабости те самые люди, которые ему подчинялись.

— Спортсмен у нас, оказывается. Руки выкручивать обучен, — произнёс он и хлопнул ладонью по своей шконке. — Только не в секцию пришёл. На зоне тебя по одному развлекать не обязаны. Хриплый, Рубец, поднялись! Жук, хватит сопли распускать. Познакомим дедушку с коллективом.

Хриплый засопел, потянулся под матрас и извлёк грязное серое полотенце. Ни у кого не возникло мысли, что сейчас собираются умываться. Рубец, придерживая повреждённую руку, сплюнул: губу он прикусил. Скрипел зубами и рвался обратно. Ему требовалось отыграться, вернуть то, чего он лишился на глазах у хаты.

— Волк, отдай его мне. Я сам с ним…

— Одной рукой много навоюешь? — перебил смотрящий. — Заткнись. Слушать будешь. Решаю я.

Он обвёл камеру взглядом. В табачном дыму виднелись глаза, напрягались татуированные руки. На верхней шконке кто-то забормотал себе под нос, будто молитву. Не вера заставляла его шевелить губами, а страх перед дракой, в которой могло достаться каждому.

— Деда к стене, в угол. Лицом отвернуть. Вещи ко мне.

Хриплый пинком отправил узелок на середину хаты. Печенье раскрошилось, хлеб выпал из тряпки, следом на полу оказалась иконка. Чей-то сапог нарочно наступил на неё. Смотрели, как отзовётся старик, удастся ли хотя бы этим сломить его. Он не дёрнулся, продолжал стоять ровно.

Волк поднял иконку двумя пальцами и швырнул на табурет.

— Зря надеешься, дед. Бог здесь за тебя не вступится. Масть решает.

Только теперь старик повернул голову и посмотрел на иконку.

— Бог не помощник. Бог — свидетель.

В хате эти слова услышали иначе, чем услышали бы на воле. На зоне знали присказку о том, что свидетелей не оставляют. А старик говорил открыто, спокойно, будто ему незачем было бояться того, кто услышит. Волк снова приблизился вплотную.

— Или ты совсем отбитый, или хитрить умеешь. Мне без разницы. Прописывать будем, пока не разберёшься, кто здесь порядки устанавливает.

По его знаку с дальних шконок поднялись двое, до сих пор остававшиеся в стороне. Молот — широченный, точно платяной шкаф; Русый — с таким пустым взглядом, что за ним словно ничего не было. Два здоровых пресса подошли с разных сторон. В обычной ситуации старик уже полетел бы от них, как пустая одежда. Но он даже не напрягся, только расставил ступни чуть шире, будто устроился удобнее.

— Пацаны, оставьте. Не надо.

Молот хмыкнул.

— Поздно спохватился. Здесь надо, дед. Всё надо.

Он схватил старика за ворот. Русый приготовился бить в живот: лицо должно было остаться без синяков, чтобы потом можно было сослаться на случайное падение. Старик дождался движения и отступил в сторону. Кулак прошёл мимо; потерявшему равновесие Русому хватило лёгкого толчка…