Старушка в больнице знала больше, чем казалось всем вокруг

— Доброе утро, Матвей Остапович, — сказал Павел Руденко, входя уже в операционной форме. — Вы сегодня раньше всех.

— Да, — ответил Левченко, не оборачиваясь. — Раньше.

— Начинаем подготовку?

— Начинаем.

Руденко подошёл к своему столику. В стекле шкафчика Левченко видел его отражение. Взгляд анестезиолога скользнул к лотку, задержался на долю секунды — слишком коротко, чтобы другой человек заметил, и достаточно долго, чтобы заметил хирург.

— Павел, — произнёс Левченко спокойно. — Что находится в этих двух ампулах?

— В каких? — Руденко даже не повернул головы сразу.

Голос у него прозвучал ровно. Слишком выверенно, слишком гладко.

— В тех, где этикетки снимали, а потом клеили заново.

Тишина стала плотной. Слышно было только ровное гудение ламп под потолком.

Руденко улыбнулся. Но улыбка дрогнула на губах и сразу стала чужой, натянутой.

— Вам показалось. Обычный комплект. При желании я сейчас всё заменю, прямо при вас.

— Я хочу другого, — сказал Левченко. — Мы вместе отнесём эти ампулы на срочный анализ.

Анестезиолог не сдвинулся с места. Пальцы его лежали на краю стола и постепенно белели.

— Вы понимаете, что этим сорвёте операцию? Препараты внесены в документы. Пациент готовится. Поднимется шум, которого можно избежать.

— Операция уже остановлена, — ответил Левченко и наконец повернулся к нему лицом.

Между ними было всего несколько шагов. На столике, как случайная мелочь, лежали две маленькие ампулы, но воздух вокруг них будто стал тяжёлым.

— Двенадцать лет, — тихо сказал главный врач. — Сколько раз это было?

— Я не понимаю, о чём вы говорите.

— Сколько людей легли сюда с плановой операцией и умерли на столе? Сколько раз я подписывал заключения: осложнение, реакция на наркоз, сердце не выдержало? Я думал, что сталкиваюсь с медициной, с трагедией, с риском. А выходит, подписывал чужие убийства.

— Вы переступаете черту, Матвей Остапович.

— Нет, — сказал Левченко. — Я только подошёл к ней. Сколько?

Лицо Руденко словно осыпалось. В нём исчезла привычная собранность, осталась загнанная усталость человека, который слишком долго ждал, что его всё-таки поймают.

— Вы не представляете, куда лезете, — прошептал он. — Это не только я. Там люди, с которыми не спорят. Вы даже не знаете их имён.

— Бондарь? — спросил Левченко.

Ответ оказался не нужен. У Руденко едва заметно дрогнули губы.

— Остановитесь, — быстро заговорил он. — Сделайте вид, что ничего не нашли. Я всё исправлю. Вы получите столько, сколько захотите. Деньги, спокойствие, должность, любые возможности. Вы хороший хирург, у вас есть имя, жизнь впереди. Зачем ломать её из-за людей, которые сами были по уши в грязи? Они не ангелы. Конкуренты, аферисты, хищники. Мир без них не стал хуже.

— А кто дал вам право решать, кому жить? — спросил Левченко. — Бондарь? Ты? И всё это — на моём столе, моими руками, под моей подписью?

Он подошёл к двери и распахнул её.

В коридоре уже стояли операционная сестра, второй хирург, дежурный врач и ещё несколько сотрудников, привлечённых странной задержкой. Все мгновенно замолчали.

— Срочно заведующего лабораторией сюда, — сказал Левченко. — И вызывайте полицию.

Руденко опустился на табурет, будто у него разом отнялись ноги. Руки, которые всегда были точными и надёжными, теперь лежали на коленях и мелко дрожали.

Дальше всё понеслось с пугающей скоростью. Срочный анализ подтвердил то, чего Левченко боялся почти с того мгновения, как увидел переклеенные этикетки. В двух ампулах был другой препарат — такой, который при определённых условиях мог имитировать естественную смерть во время наркоза.