Старушка в больнице знала больше, чем казалось всем вокруг
— Вам нельзя говорить, — мягко остановил он её.
— Не такие руки, чтобы старую нищую отмывать, — прошептала она. — А ты не отвернулся. Не побрезговал.
Он хотел отвести глаза, но не сумел. В её взгляде было что-то неприятно прямое, будто она видела не белый халат, не должность, не годы, а самого человека под всем этим. Старуха вдруг ухватила его за запястье. Сил в пальцах почти не осталось, но хватка вышла настойчивой, цепкой. Она подтянула его ближе, и Левченко наклонился.
— Слушай меня, — выдохнула она. — За то, что не оттолкнул, скажу. Только запомни. Потом спрашивать будет поздно.
Медсестра у стены замерла, прижимая к себе стопку чистого белья.
— Завтра… — старуха судорожно втянула воздух. — Не начинай с богатого. Понял? Не становись первым возле него. Сначала найди того, кто сон приносит. В карман ему загляни. Там и увидишь.
— Кого вы имеете в виду? — Левченко нахмурился. — Какого богатого? Какой карман?
— Тот, кто усыпляет… — прошелестела она. — К нему… загляни…
Пальцы разжались. Голова старухи чуть повернулась на бок. Аппарат, который медсестра успела подключить, протянул ровную, страшно спокойную линию.
Несколько секунд Левченко не двигался. В руке у него оставалась мокрая губка, и капли падали на кафель одна за другой. В наступившей тишине этот звук казался неприлично громким. Потом он опустил губку в таз, аккуратно поправил седые волосы у виска и накрыл её плечи простынёй.
— Запишите время, — сказал он ровно. — И выясните, можно ли найти родных.
Он раскатал рукава, застегнул манжеты, достал из кармана кольцо и вернул на палец. Когда выходил из смотровой, Оксана Ильинична всё ещё стояла в коридоре.
— Простите меня, Матвей Остапович, — сказала она еле слышно.
Левченко прошёл мимо, не остановившись.
Операция Григория Савельевича Бондаря была назначена на девять утра. Ему было пятьдесят семь. Крупный застройщик, человек с десятками объектов, фирм, договорённостей и привычкой разговаривать с людьми так, будто любые двери должны открываться перед ним сами. В больнице он занимал отдельную палату на верхнем этаже и даже оттуда отдавал распоряжения с уверенностью хозяина большого кабинета.
Предстояло шунтирование. Для Левченко такая операция не была редкостью: сложная, требующая точности, но понятная до каждого этапа. Бондарь сам настоял, чтобы оперировал именно главный врач. Ему нужен был не просто хирург, а имя, гарантия, человек, на которого можно указать пальцем и сказать: этот отвечает.
В больницу Левченко приехал ещё до рассвета. Ночь прошла мимо него. Он не спал, не пытался читать, не включал свет на кухне, не разговаривал сам с собой, хотя мысли возвращались к нему снова и снова. Перед началом смены он долго стоял у окна ординаторской и смотрел на пустую парковку, где фонари оставляли на мокром асфальте тусклые пятна.
Слова умершей женщины не уходили.
Он сердился на себя за это. Умирающие нередко говорят странное. Боль, гипоксия, страх, обрывки памяти — врач должен знать цену таким фразам. Врач обязан держаться фактов, анализов, протоколов, людей, проверенных годами совместной работы. Нельзя строить утро операционного дня на шёпоте безымянной старухи, которую вчера отказались трогать санитарки.
И всё же под кожей сидело холодное, острое беспокойство. Чем увереннее он объяснял себе, что всё это случайный бред, тем яснее становилось: он не успокоится, пока не проверит.
В операционную он вошёл раньше команды. Там было пусто и непривычно тихо. Инструменты под стерильными салфетками ждали своего часа, лампы над столом горели вполсилы, воздух казался почти ледяным. Левченко прошёл к месту анестезиолога и остановился перед подготовленным набором.
На столике лежали шприцы, ампулы, карточки с пометками, всё строго по порядку. Павел Руденко работал с ним двенадцать лет. Спокойный, точный, педантичный до занудства специалист. Таких коллег обычно не проверяют — к ним привыкают, как к надёжному поручню на лестнице. Держишься и не думаешь, что под ладонью может оказаться пустота.
«Тот, кто усыпляет…»
Левченко взял первую ампулу, повернул к лампе, прочитал название. Поставил обратно. Вторую. Третью. На секунду ему стало стыдно за собственную подозрительность: главный врач, взрослый хирург, утром перед сложной операцией перебирает препараты из-за слов умирающей незнакомки.
Он уже хотел отойти, но пальцы почему-то задержались на краю лотка. Левченко подтянул его ближе к свету.
И тогда заметил. Две ампулы ничем не бросались в глаза: те же этикетки, то же название, тот же аккуратный ряд. Но стекло у них было чуть мутнее, а бумага на одной стороне ложилась не идеально ровно. Совсем немного. Почти незаметно. Он провёл ногтем по краю наклейки. Этикетка была переклеена. Тщательно, умело, но под ней угадывалась слабая тень прежней надписи.
Левченко поставил лоток на место так осторожно, будто внутри стекла находился не препарат, а правда, которую нельзя встряхнуть лишним движением.
Дверь операционной открылась за его спиной.
