Студентка уехала за любимым в Афганистан, не подозревая, насколько тяжёлой окажется её новая жизнь

На кухне стало так тихо, что было слышно, как за стеной стучит вода в трубах.

Отец медленно поднялся и вышел на балкон. Мать схватила Ирину за руку.

— Доченька, ты понимаешь, что говоришь?

Дальше начался тяжелый разговор, который растянулся на весь вечер и половину следующего дня.

Павел Андреевич вернулся с балкона внешне спокойным, но Ирина видела, как напряглись у него скулы.

— Там идет война, — сказал он. — Там другая жизнь. Другие законы. Ты будешь чужой. Ты не знаешь, как они живут дома. Ты не знаешь этого человека.

— Папа, там не везде война. Самир образованный. Я знаю его уже больше полугода. Я люблю его. Я взрослая.

Отец долго смотрел на нее. Не спорил дальше, потому что понял: слова отскакивают от нее, как горох от стены.

Мать плакала почти все время. Не громко, не театрально. Тихо, так плачут люди, которые уже понимают, что слезы ничего не изменят. Анна Сергеевна была умной женщиной, но свой страх не могла разложить на доводы. У нее не было одного железного аргумента, который дочь не смогла бы опровергнуть. Просто внутри все сопротивлялось. Что-то в этой истории было неправильным. Она чувствовала это кожей.

Лида сидела в углу и молчала. Ей было пятнадцать. Вечером, когда сестры легли в одной комнате, Лида долго ворочалась, потом шепнула:

— Ира, ты точно хочешь?

— Точно.

— Тогда я буду за тебя молиться. Хотя я не умею.

Ирина тихо рассмеялась, чтобы не разбудить родителей.

Тогда она не знала, что это один из последних вечеров ее прежней жизни.

Май ушел на бумаги, разрешения, справки, беседы и объяснения. Брак с иностранцем означал множество формальностей. Ее вызывали в кабинеты, задавали вопросы, просили письменно подтвердить, что она понимает последствия переезда. На факультете ей долго объясняли, что постоянный выезд фактически закрывает привычную научную дорогу, что вернуться к учебе будет трудно, что она должна отдавать себе отчет.

Ирина кивала.

Внутри она думала одно: Самир важнее…