Суд почти решил оставить ребёнка с матерью, пока сам мальчик не попросил слова

— А ещё я почти сам делаю уроки. Только когда задачи очень сложные, тогда тебя зову. Валентина Степановна сказала, что я лучше всех читаю вслух. Я хочу маме прочитать кусок из книжки. Она раньше любила, когда я читал, да?

— Любила.

— И подарок у меня есть. Я картину нарисовал. Там наш дом, мы втроём и собака. Собака пока не настоящая, но я подумал, вдруг мама согласится? Ты же говорил, когда мама вернётся, мы поговорим.

— Поговорим, Назар. Обязательно поговорим.

Богдан говорил спокойно, но горло периодически сжималось. Сын так ждал эту встречу, так тщательно собирал свои маленькие достижения, будто боялся: если не покажет маме, каким хорошим стал, она снова уедет. Богдан отгонял эту мысль, но она всё равно возвращалась.

В терминале прилёта было людно и шумно. Люди стояли у ограждения, сидели на пластиковых креслах, смотрели на табло, поднимали телефоны, встречали родных с цветами и табличками. Назар сразу развернул плакат и поднял его высоко, хотя руки у него быстро устали.

— Пап, смотри! Уже написано, что рейс прибыл!

— Вижу, сынок.

Богдан положил ладонь ему на плечо. Назар переминался с ноги на ногу, вытягивал шею, каждый раз вздрагивал, когда из зоны прилёта выходила очередная женщина с чемоданом. Сначала появилась пожилая пара, затем несколько деловых людей, потом молодая женщина с ребёнком на руках. И вдруг Назар вскрикнул:

— Мама!

Олеся вышла с небольшой сумкой на колёсиках. На ней было бежевое пальто, которого Богдан никогда не видел, волосы лежали идеальной укладкой, лицо выглядело ухоженным и спокойным. В первые секунды он даже не заметил холода в её взгляде — слишком сильно обрадовался тому, что она идёт сама, ровно ступает по гладкому полу, не опирается ни на кого, не ищет глазами инвалидное кресло. Он помнил её в больничной палате, бледную, испуганную, с пальцами, вцепившимися в его ладонь. И потому это новое появление должно было стать чудом. Но чудо почему-то не грело. Оно было красивым, аккуратным, чужим. Даже походка у неё стала другой — размеренной, уверенной, немного отстранённой. Она действительно ходила. Богдан должен был обрадоваться этому до слёз. И он обрадовался. Но вместе с радостью в груди шевельнулось что-то холодное: женщина, идущая им навстречу, казалась знакомой только внешне.

— Мама! — Назар бросился к ней, забыв про плакат. Картон выпал из рук и скользнул по полу.

Богдан поднял его, крепче сжал букет и пошёл следом. Назар обнял Олесю так сильно, будто боялся, что она растворится в толпе. Но Олеся не присела, не раскрыла руки навстречу, не прижала сына к себе. Она стояла ровно, чуть наклонив голову, и только коротко коснулась его волос.

— Здравствуй, Назар, — сказала она.

Это прозвучало вежливо. Почти ласково. Но не по-матерински. Как будто она приветствовала ребёнка знакомых, которого давно не видела и не знала, что ему сказать.

Назар прижался сильнее. Через несколько секунд он сам отступил, растерянно глядя на мать снизу вверх. Его улыбка не исчезла сразу, она как будто застряла на лице, не понимая, что ей делать дальше.

— С возвращением, родная, — Богдан протянул ей розы и попытался поцеловать.

Олеся подставила щёку. Поцелуй вышел коротким, сухим, почти случайным. Она взяла букет, даже не опустив лицо к цветам.

— Спасибо. — Её взгляд скользнул по залу, по серому свету за стеклянными дверями. — Тут всё такое же. Ничего не меняется. Город как был унылым, так и остался.

Богдан почувствовал, как внутри что-то неприятно сжалось. Он невольно посмотрел на сына. Назар стоял с плакатом, который отец вернул ему в руки, и уже не держал его высоко. Лист картона согнулся по краям, плечи мальчика опустились.

— Поедем? — спросила Олеся, будто торопилась закончить встречу.

— Машина на парковке. Давай сумку.

До машины они шли молча. В салоне Богдан попытался вернуть разговору хотя бы тень тепла.

— Как перелёт? Не слишком тяжело?