Свадебный день сына изменился после того, как невеста позволила себе жестокий поступок при всех

— Ты хочешь, чтобы я унизил жену перед всеми? — спросил он.

Оксана вздрогнула.

— Нет, — ответил я. — Я хочу, чтобы ты перестал унижать мать, спасая жену от последствий ее поступка.

В коридоре кто-то засмеялся, потом прозвучала короткая музыкальная отбивка. Свадьба продолжала жить так, будто в этой комнате не сидела женщина в грязном платье.

— После банкета разберемся, — сказал Богдан. — Я обещаю. Без гостей, без камер, без этой… сцены.

Он произнес «сцены» и сам понял, что взял слово у Ярины.

В дверь негромко постучали, но ответа ждать не стали.

— Богдан, милый, фотографы ждут, — раздался голос Людмилы Романовны. — И Ярине нельзя сейчас плакать. У нее макияж.

Макияж невесты оказался срочнее грязи на платье матери.

Дверь открылась. Ярина вошла, прижимая салфетку к глазам. Тушь не потекла, помада оставалась ровной, фата лежала идеально. Плакала она аккуратно, так, как плачут люди, помнящие, с какой стороны их могут снимать.

— Я больше не могу, — сказала она Богдану. — Все смотрят так, будто я специально. А я просто повернулась. Я не виновата, что Оксана Павловна вышла на мокрое место в каблуках.

Оксана подняла голову.

— Ты меня задела плечом.

Ярина посмотрела на нее с удивлением, будто грязное платье еще не давало права на память.

— Я? Оксана Павловна, пожалуйста. Вы сейчас потрясены. Не переносите это на меня.

— Не смей так с ней говорить, — сказал я.

Ярина спряталась за Богдана.

— Вот видишь? Я же говорила. Твой отец с первой встречи меня не принимает. Теперь он сделает из меня чудовище.

Богдан повернулся ко мне уже готовым к обороне.

— Пап, хватит. Ты слышишь, как это звучит?

— Слышу. Женщина в чистом платье объясняет женщине в грязном, что та сама виновата.

Ярина всхлипнула громче. За дверью кто-то остановился. Слова уже выходили в коридор, и я понял: если сейчас правда не прозвучит прямо, через пять минут зал получит законченную легенду. Невесту довели, пожилая мать ошиблась, отец устроил давление.

— Богдан, — сказал я, — один вопрос. Ты видел, что Ярина задела твою мать?

Он молчал.

— Один вопрос. Не про свадьбу, не про макияж, не про гостей.

Ярина прошептала:

— Если ты скажешь «да», ты предашь меня.

И Богдан выбрал. Негромко, устало, некрасиво:

— Я не видел толчка. Я видел, что мама оступилась.

Оксана не заплакала. Она просто опустила руки с колен и медленно поднялась. Я хотел помочь, но она чуть качнула головой. Теперь ей было важно встать самой, потому что сын уже отказался протянуть руку.

— Хорошо, — сказала она.

Это не было согласием. Это значило: внутри нее что-то перестало ждать.

Богдан шагнул к ней, но поздно и слишком осторожно.

— Мам, ну не надо так. Я не против тебя. Просто правда, я не видел. Все произошло за секунду.

— Ты видел, кого обнять, — сказала Оксана.

Ярина взяла Богдана за руку — открыто, крепко, как берут вещь, которую могут отнять.

— Пойдем. Если мы сейчас не выйдем, гости решат, что у нас катастрофа.

— У вас мать в грязи, — сказал я.

— Тарас Петрович, — голос Ярины стал ледяным, — если вы собираетесь шантажировать нас подарком, так и скажите. Только не надо прикрываться Оксаной Павловной…