Уверенные, что перед ними сопляк, они его тронули. Лишь позже стало понятно, какое положение занимает этот человек

На второй день Рябой запретил новенькому садиться за общий стол. Смотрящий заявил, что вместе едят только признанные мужики, а «студент» такого права ещё не заслужил. Парень взял миску, устроился у стены — достаточно далеко от уборной — и поел без видимого раздражения. Он не пытался доказать, что ему больно или безразлично, не демонстрировал гордости. Просто принял неудобство как временное обстоятельство, которое не могло изменить его самого.

На третий день ему позволили пользоваться умывальником лишь после всех остальных. Он стал умываться последним. На четвёртый Рябой потребовал отдать тёплый свитер Кривому, сославшись на то, что тому холодно. Новенький снял вещь и остался в тонкой рубашке. Ни жалобы, ни возмущения не последовало. Он уступал там, где речь шла только о бытовом комфорте, но не выполнял распоряжений, превращавших его в бесправного слугу.

Рябой принимал каждую такую уступку за признак приближающейся победы. Сначала отдельное место во время еды, затем ожидание у умывальника, потом одежда — давление усиливалось понемногу, чтобы человек не заметил момент окончательного подчинения. Но Тихий проводил границу иначе. Он мог терпеть холод, неудобство и скудную пищу, потому что они касались тела. Когда же приказ требовал отказаться от собственного решения и признать унижение нормой, Николай оставался неподвижен.

Каждый раз Рябой ожидал подходящего срыва. Ему нужны были слёзы, крик, мольба или безнадёжный бросок против нескольких противников. Любая крайность позволила бы окончательно унизить новичка и представить расправу заслуженной. Однако тот не давал такого повода. Он спокойно делал всё, что считал допустимым, отказывался от того, чего делать не собирался, и часами читал. Смотрящего всё сильнее раздражало, что лишения не оставляют на лице «студента» никакого заметного следа.

Вечером Кривой предположил, что новичок просто ненормальный и потому не поддаётся обычному давлению. Таких, сказал он, не ломают — они не понимают происходящего. Рябой возразил, что понимают все, нужно лишь дождаться верной минуты. Его люди переглянулись. Они привыкли видеть, как быстро смотрящий находил чужую слабость, но у человека с книгой будто не было ничего, за что можно ухватиться. Даже отнятые вещи не стали для него поводом торговаться.

На пятый день Кривой обнаружил пропажу самодельной заточки, спрятанной в щели между нарами. Он перевернул всё вокруг, но острой пластиковой ручки нигде не было. Утром следующего дня Егор не нашёл несколько сотен, спрятанных под подкладкой одежды. Тайник оставался целым, а деньги лежали в общей кружке возле стола — не похищенные, а возвращённые туда, где, по неписаным правилам, должны были находиться общие средства…