Увидев отношение мужа к собственной матери, я поняла, что молчать не буду. Следующий мой поступок изменил весь вечер

Я убрала телефон в карман и сформулировала условия. На следующее утро Андрей должен прийти в отдел регистрации и подписать заявление о расторжении брака без споров и вымогательства. Семье Коваленко я была готова дать месяц на добровольное возмещение ущерба, но документы уже сегодня должны были получить юристы и следствие. Их обещания не могли остановить официальную проверку.

— Если вы попытаетесь скрыть имущество, уничтожить документы или давить на свидетелей, это станет известно специалистам, которые будут вести дело, — предупредила я. — И отвечать придется не только вам. Андрей участвовал в переводах и использовал часть денег.

Геннадий поднял на меня воспаленные глаза.

— Шестьсот миллионов невозможно собрать за месяц. Марина, мы столько лет знаем твою семью. Дай мне время.

— Вы уже получили пятнадцать лет. Все это время отец верил вам.

Он стал говорить о старой дружбе, общих трудностях и случайных ошибках, но каждое оправдание лишь сильнее подчеркивало его лицемерие. Я остановила его и направилась в спальню. Ирина пошла следом.

В комнате все еще стояли свадебные коробки. На спинке кресла висела фата, на тумбочке лежали открытки с пожеланиями долгой семейной жизни. Я открыла чемодан и стала складывать одежду, документы и личные вещи. Не брала подарков Коваленко и ничего, принадлежавшего Андрею. Мне хотелось уйти без единой ниточки, которая могла бы дать им повод утверждать, будто я что-то присвоила.

На сборы ушло меньше десяти минут. Когда я выкатила чемодан в гостиную, Геннадий сидел, обхватив голову руками. Валентина шептала ему что-то, но при нашем появлении умолкла.

— В девять утра, — напомнила я. — Опоздание будет означать отказ сотрудничать.

Никто не ответил. Колесики чемодана сухо стучали по полу, и этот звук стал настоящим финалом совместной жизни, которая так и не успела начаться. За дверью я наконец вдохнула свободно.

Ирина отвезла меня обратно в больницу. Рассвет уже подсвечивал крыши, ночная прохлада постепенно уходила. По дороге сестра сказала, что я должна официально зафиксировать случившееся и не полагаться лишь на обещания Коваленко. Я согласилась. Ультиматум давал им шанс не мешать разводу, но не освобождал от ответственности за насилие и хищения.

В палате было тихо. Лидия сидела, опираясь на подушки; на лбу белела свежая повязка. Увидев чемодан, она сразу поняла, зачем я возвращалась в квартиру.

— Они тебя не тронули? — спросила она.

— Нет. Со мной была Ирина. Я забрала все и больше туда не вернусь.

Лидия закрыла глаза и кивнула. В ее лице не было осуждения, только печальная ясность женщины, которая слишком хорошо знала цену возвращения. Я поправила ей одеяло и спросила о самочувствии. Она ответила, что голова болит меньше, а потом неожиданно потянулась к небольшому пакету, спрятанному возле кровати.

Внутри оказался контейнер с еще теплыми блинчиками с мясом. Лидия рассказала, что знакомая медсестра помогла купить продукты и вместе с ней быстро приготовить еду на маленькой служебной кухне. Сама Лидия едва держалась после травмы, но все равно волновалась, что я всю ночь ничего не ела.

От контейнера поднимался знакомый домашний аромат. Я смотрела на женщину, которую муж десятилетиями лишал покоя, а родственники приучили считать себя ничтожной, и не понимала, как в ней сохранилось столько мягкости. Пробыв моей свекровью одну ночь, она заботилась обо мне искреннее, чем все Коваленко вместе взятые…