В день рождения сын оставил меня в старом доме в глухом селе, не зная, кто живёт рядом

Николай приехал через неделю. Привез ящик яблок и старую рамку.

— Это вам.

В рамке была фотография моего отца, та самая, под яблоней. Николай сделал копию, оригинал оставил в альбоме.

— Спасибо, — сказала я.

Он оглядел квартиру.

— Хорошо у вас.

— Пусто.

— Пустое можно заполнить.

Я посмотрела на него и впервые заметила, что он смущается. Высокий взрослый мужчина стоял посреди моей прихожей, держа кепку двумя руками, как школьник.

— Николай, — сказала я, — а дом отца… Я не хочу, чтобы вы уходили.

— Я и не собирался далеко, — ответил он. — Если разрешите, буду жить. А оформим как положено: часть вам, часть мне, или как юрист скажет. Без хитрости.

— Без хитрости, — повторила я.

Процесс по наследству длился еще почти год. Мы с Николаем ездили в архивы, собирали справки, восстанавливали цепочку документов. Я узнавала отца заново: из писем, из рассказов соседей, из старых расписок за доски и ремонт крыши. Он не был святым. Упрямый, вспыльчивый, мог хлопнуть дверью. Но он меня не бросал. Мама, как выяснилось из писем, увезла меня после тяжелой ссоры и не захотела возвращаться. Почему — теперь уже некому было спросить. Может, боль, гордость, страх. Люди ломают чужие жизни не только из злобы, иногда из собственной раны. Но легче от этого не становилось.

Сергей за это время написал мне один раз: «Мам, можно поговорить?» Я долго смотрела на сообщение. Потом ответила: «Можно. Но не о квартире».

Он пришел через два дня. Постаревший, в простой куртке, без дорогих часов. Мы сидели на кухне. Между нами стоял чай, который никто не пил.

— Прости, — сказал он.

Я молчала.

— Я знаю, что поздно. Я всё испортил.

— Да.

Он кивнул, будто ждал удара и получил его.

— Кирилл спрашивает про тебя…