В тюрьме не могли понять, как женщины в полной изоляции забеременели, пока не подняли архив видеонаблюдения

На вопрос о подлинной цели Анна ответила не сразу. Она сидела перед комиссией в свободной тюремной одежде, сложив руки на уже заметном животе. На её лице не было ни паники, ни вызова. Наконец она сказала, что не боится умереть, но не может смириться с мыслью, что исчезнет, не оставив в мире ничего живого.

— Я старалась быть хорошей дочерью, верной женой и прилежной студенткой, — произнесла она. — Матерью я так и не стала. Если мне позволят родить, я приму всё, что будет потом.

Во время отдельного допроса Даниил выразил ту же мысль иначе. Анна, по его словам, не хотела получить чужую жизнь в обмен на свою. Она пыталась передать дальше то, что уже не смогла сохранить для себя. Эти слова не меняли факта нарушения, но напоминали присутствовавшим: за страницами любого дела остаётся живой человек, которого невозможно полностью увидеть в протоколах.

После допроса Анна снова замкнулась в себе. Ночью, когда блок затих, она достала мятую обёртку от старого медицинского препарата и крошечный обломок грифеля, найденный во время уборки. Писать приходилось мелко, боясь порвать тонкую бумагу. Пальцы её дрожали, она несколько раз останавливалась, прислушиваясь к шагам за дверью.

Она не просила ручку и бумагу, чтобы не вызвать лишних вопросов. Письмо было адресовано не суду и не оставившим её родственникам. Анна писала Ирине Бондаренко, суровой заместительнице директора, отдавшей работе многие годы. Написанное она сложила в несколько раз и спрятала в старом полотенце рядом с подносом.

Послание случайно заметила дежурная медсестра. Она не стала читать его и отнесла сложенный в несколько раз листок Ирине. Заместительница тоже не развернула его в коридоре. Она прошла в свой кабинет, плотно закрыла дверь, включила настольную лампу и лишь тогда расправила мятую обёртку. Перед ней был не призыв к жалости и не оправдание, а ровный и удивительно сильный голос женщины, ждавшей материнства в камере смертницы…