Во время обстрела солдат упал в старую криницу и увидел на дне то, чего никак не ожидал

— Документы оформляли не дома. Он сам отвёз её. Я не поехала, у меня была смена. Он сказал, что всё законно.

— Тебе удобно было не поехать.

Она закрыла лицо руками.

— Да.

Даниил смотрел на сестру и внезапно вспомнил её маленькой: как после исчезновения отца она приходила ночью в его комнату и ложилась на коврик у кровати, потому что боялась темноты, но не хотела будить мать. Он тогда делал вид, что спит, а утром злился, что она сопела. Они оба были детьми, которых взрослые тайны перемололи по-разному.

— Лара, — сказал он тихо. — Я не знаю, смогу ли простить.

Она кивнула, не убирая рук от лица.

— Я понимаю.

— Но если хочешь хоть что-то исправить, говори правду. Всю. Не только мне. Следователю, маме, себе.

— Я уже дала объяснения.

Он впервые посмотрел на неё без прежней злости.

— И?

— Глеба задержали утром. На автостанции. Он пытался уехать. При нём нашли мамины документы и деньги.

Даниил закрыл глаза.

— Хорошо.

— Это не всё.

Он насторожился.

Лариса достала из сумки небольшой прозрачный пакет. Внутри лежала флешка.

— Нашла дома. В его старой сумке. Там сканы документов, переписка, фотографии. И ещё… видео из кабинета нотариуса. Он записывал всё на телефон, чтобы потом шантажировать помощницу. Я не знала, что он так много хранит.

— Почему принесла мне?

— Елене. Она сказала, что передаст юристу. Я просто хотела, чтобы ты знал: я больше не собираюсь его прикрывать.

Через неделю Даниил смог дойти до палаты матери.

Вера Павловна лежала у окна. Она будто стала меньше: острые плечи под больничной рубашкой, седые волосы заплетены в тонкую косу, лицо почти прозрачное. На тумбочке стояла чашка, рядом лежали очки и носовой платок.

Когда Даниил вошёл, мать повернула голову и сразу заплакала. Без звука. Только подбородок задрожал.

— Сынок.

Он сел рядом и взял её руку. Кожа была сухой и горячей.

— Мам.

— Прости меня.

Он смотрел на их сцепленные пальцы. Её ногти были коротко обрезаны, на большом пальце желтел след от йода.

— За что именно? — спросил он. Не жестоко. Устало.

Она закрыла глаза.

— За всё. За твоего отца. За молчание. За то, что поверила. За то, что испугалась.

Ком в горле мешал ему говорить.

— Ты знала, что отец не просто ушёл?

— Часть знала. Не всё. Роман пришёл той ночью. Сказал, что наделал бед, что Глеб опасен. Я не поверила до конца. Думала, он оправдывается. Потом он исчез. А Глеб начал помогать. Возил меня, чинил, был рядом. Я устала бояться и выбрала верить тому, кто остался.

— Он тебе угрожал?

— Сначала нет. Потом, когда Лариса собралась за него замуж, я сказала, что он не войдёт в нашу семью. Он пришёл и положил на стол расписки Романа. Сказал, что если я заговорю, долги повесят на детей, дом отнимут, а Лариса всё равно мне не поверит. Я оказалась трусихой, Даня.

— Ты была одна.

— Это не оправдание.

Он молчал. За окном санитар в тёмной куртке курил у мусорных баков, прикрывая сигарету от дождя ладонью.

— Я ненавидел отца, — сказал Даниил.

— Знаю.

— Ты позволила мне его ненавидеть.

Мать вздрогнула, будто он ударил её.

— Да.

— Почему ты не сказала потом? Когда я вырос?