Врачи разводили руками, предрекая ему скорый конец. Деталь, лишившая всю клинику дара речи

— Да. И впервые без страха.

— Вы сделали чудо.

— Нет, — тихо сказала Наталья. — Я просто была рядом, когда его душа просила быть услышанной.

Она пошла по длинному мраморному коридору, чувствуя, как где-то внутри нарастает тихое, но сильное ощущение: теперь их жизни переплетены. И если она спасет его, то, возможно, спасет и саму себя.

На следующий день Наталья вошла в его комнату с осторожностью. После ночного приступа все во дворце казалось тише, будто стены сами прислушивались. Шейх сидел у окна, спиной к свету, с чашкой чая в руках.

— Вы пришли, — произнес он, не оборачиваясь.

— Как и обещала.

Он кивнул, но не стал смотреть на нее.

— Я не помню многого. Только… голос. Ваш.

— Вы звали Амиру, — сказала она осторожно.

Он вздрогнул, и чашка тихо звякнула о блюдце.

— Это имя… больше не произносят в этих стенах.

— Потому что больно?

— Потому что я не хочу, чтобы она исчезла окончательно.

Он медленно повернулся.

— Если я начну говорить, доктор, вы не остановите этот поток.

— Иногда, чтобы вылечить рану, нужно ее открыть.

Он долго молчал. Потом, словно решившись, поставил чашку и прошептал:

— Хорошо. Вы хотели правду. Слушайте. Это рана, которая не заживает.

— Мы познакомились семь лет назад. Она была дочерью друга моего отца, училась во Франции, но приезжала домой каждое лето. Я тогда был другим. Смеялся, спорил, строил планы. Когда впервые увидел ее, понял: все остальное пустое. Она была светом. Той, кто не боялся спорить со мной, смеяться над моими приказами. Все говорили: «Шейх Аль-Захир никогда не женится по любви». А я сказал: «Посмотрим».

Наталья слушала молча, не перебивая.

— Мы готовились к свадьбе, — продолжил он. — Все было решено. Но судьба… — Он замолчал, сжал кулаки, словно борясь с воспоминанием. — В тот день я опоздал в аэропорт. Мы должны были лететь вместе в Абу-Даби. Она вылетела без меня. Самолет не долетел. Говорят, двигатель загорелся в воздухе. Я приехал на место катастрофы.

— Господи! — тихо прошептала Наталья.

— Там была пустыня, пепел, металл. Я искал ее двое суток. Нашел только браслет. — Он снял перчатку. На запястье — тонкая серебряная нить. — С тех пор это все, что осталось.

Он поднял взгляд, и Наталья впервые увидела в его глазах не гордость, не злость — пустоту.

— Врачи говорили, что мои боли от сердца. Но я знал: нет, это душа. Она кричала, когда тело молчало.

— Вы не позволили себе плакать, — сказала Наталья тихо.

— Мужчина не плачет.

— Мужчина, который любит, имеет право на слезы.

Он усмехнулся с горечью:

— Вы, иностранцы, странные: считаете, что чувства — сила, а у нас — слабость.

— Значит, вы просто жили не своей правдой.

— Возможно.

Он отвернулся, глядя в окно:

— Я пытался забыть. Женщины, дело, власть. Ничто не помогло. Я думал, что если закрою сердце, боль исчезнет. Но она осталась, только я стал другим.

— Вы перестали жить, — сказала она.