Я долго верила объяснениям мужа, но одна запись показала, что дело было совсем не в усталости
Эта фраза ударила больнее, чем я ожидала. Человек, который привел меня к кошмару, лежал на полу с пулевым ранением и первым делом спрашивал, не пострадала ли я. Я не знала, что чувствовать. Ненависть? Жалость? Пустоту?
Виктор, прижатый к полу, смеялся хрипло и зло.
— Всё из-за нее. Из-за этой женщины я всё потерял.
Я смотрела на него и понимала: такие люди даже на краю гибели считают виноватыми всех, кроме себя.
Скорую вызвали сразу. В больнице я сидела в коридоре с руками, испачканными кровью Кирилла. Лидия Степановна примчалась почти в истерике. Увидела меня, увидела кровь и осела на стул.
— Где он?
— В операционной.
Она закрыла лицо ладонями и начала плакать без звука. Так плачут люди, у которых уже нет сил даже на крик.
Через некоторое время подошел Андрей Валерьевич.
— Виктор задержан. Уже дает первые показания.
Я подняла голову.
— Что он сказал?
— Подтвердил, что Павел Миронович организовал схему с записями и принуждением к передаче участков. Назвал еще несколько имен.
Лидия Степановна застонала.
— Я знала, что когда-нибудь это всё рухнет.
Следователь посмотрел на меня.
— И еще. По словам Виктора, Кирилл в последнее время действительно пытался остановить происходящее. Между ними был конфликт из-за вас.
Я опустила взгляд на свои руки. На коже засохла чужая кровь. Мне хотелось сказать: слишком поздно. Но слова застряли. Потому что правда была именно такой — слишком поздно. Не ложь. Не оправдание. Просто поздно.
Врач вышел около трех ночи. Операция прошла, угрозы жизни на тот момент не было. Лидия Степановна разрыдалась прямо в коридоре. Я почувствовала лишь полное опустошение. Когда Кирилла везли в реанимацию, он на секунду открыл глаза, нашел меня взглядом и еле слышно сказал:
— Прости.
Слезы сами потекли по моим щекам. Не потому, что я простила. Потому что он наконец понял, что разрушил.
Следующие дни дело разрасталось. Виктор называл имена, один за другим всплывали люди, связанные со строительными проектами, документами, участками, принуждением. Нескольких чиновников временно отстранили, кого-то задержали, кого-то вызвали на допрос. Жесткий диск нашли и изъяли. После этого еще шесть женщин подали заявления.
Каждая история была отдельной раной. Кто-то после подписания документов развелся и уехал. Кто-то долго лечился у психолога. Кто-то молчал годами, потому что боялся позора, угроз, семьи, соседей. Я думала, что моя боль уникальна, а оказалось — я просто одна из тех, кто выжил и заговорил.
Через неделю я официально подала на развод. Кирилл всё еще лежал в больнице. Когда ему принесли документы, он долго смотрел на них, потом на меня.
— Ты когда-нибудь любила меня по-настоящему?
Я помолчала.
— Да.
Его глаза покраснели.
— Этого достаточно.
Он подписал. Не спорил, не просил подумать, не говорил о втором шансе. Только когда я уже была у двери, позвал:
— Дарина.
Я обернулась.
— Если есть другая жизнь, я хотел бы встретить тебя уже человеком, который сможет быть достоин.
Я ничего не ответила. Потому что есть вещи, которые не склеиваются даже самыми правильными словами.
В день суда Павлу Мироновичу назначили суровое наказание. Виктор и другие участники тоже получили сроки по нескольким статьям. Когда я вышла из здания суда, солнце ударило в глаза так ярко, что я зажмурилась. Люди шли мимо, разговаривали, смеялись, несли пакеты. Мир продолжал жить, будто ничего особенного не произошло.
Я думала, что после приговора почувствую облегчение. Но внутри была пустота. Наверное, потому что приговор закрывает дело, но не закрывает рану. Он не возвращает сон, не стирает прикосновения, не чинит доверие.
Именно тогда телефон завибрировал. Сообщение от Лидии Степановны:
«Кирилл пропал».
Я остановилась на ступенях суда. Руки похолодели.
Я перезвонила. Она ответила сразу, плача.
— Он ушел утром. В больнице сказали, что сам. Телефон выключен.
— Полиция знает?
— Да. Но его нет.
Вечером Андрей Валерьевич приехал к моим родителям. Он долго сидел в гостиной, прежде чем сказать:
— По камерам видно: Кирилл ушел сам. Принуждения не было.
— Куда?
