Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

Матвеич не ответил. Он прошел к печи. Каждый шаг давался с трудом.

Сапоги оставляли на полу грязные лужи. Он остановился у теплой стенки и начал расстегивать штормовку. Пальцы не гнулись. Он рвал пуговицы.

Одна отлетела, звякнув о жестяное ведро. Штормовка упала на пол. Потом он задрал рубаху.

Павел увидел и замолчал на полуслове. Его рот остался открытым. На голом, исцарапанном животе старого лесника лежал мокрый свитер.

Из него торчали три маленькие серые морды с закрытыми глазами, прижатые друг к другу. Они дышали. Они шевелились. Они были живые.

— Это… — Павел сглотнул. — Это что? Это волчата? — Молоко, — сказал Матвеич.

Его голос был чужим, скрипучим, выжатым. — Козье. В холодильнике. Грей быстро.

— И бинты неси. Все, что есть. Антисептик, перекись, ветеринарный шприц из аптечки. Шевелись, Павел.

Парень не двигался. Он смотрел на волчат, и на его лице медленно проступало понимание, смешанное с ужасом. — Матвеич, это же волки. Дикие. Их мать…

— Их мать в капкане. В браконьерском капкане. В двух часах отсюда. Лапа раздроблена.

— Она умирает. А рядом с ней лежит волк, который пришел ко мне и попросил о помощи. Попросил, Паша. Тянул за рукав, скулил.

— Я ему слово дал, что вернусь. Так что грей молоко и собирай аптечку. Объяснять буду потом. Сейчас некогда.

Он говорил короткими, рублеными фразами. Не просил — приказывал. Тем голосом, которым отдавал команды тридцать лет.

И которому подчинялись все: от молодых инспекторов до районного начальства. Павел дернулся, как от удара током. Вскочил и бросился к холодильнику.

Матвеич опустился на лавку у печи. Положил сверток с волчатами на колени и прислонился спиной к теплой кирпичной стене. Тепло медленно проникало сквозь мокрую рубаху, сквозь кожу, сквозь мышцы, добираясь до замерзших костей.

Он закрыл глаза. Только на секунду. На одну секунду.

Сквозь гул в ушах он слышал, как Павел гремит посудой, как булькает молоко, льющееся в ковшик, как потрескивают дрова в печи. И тонкий, настойчивый писк у него на коленях. Три голоса, три жизни, требующие еды, тепла и будущего.

Он не мог заснуть. Не имел права. Впереди была обратная дорога: два часа по раскисшему лесу, через вздувшийся ручей.

С аптечкой и молоком. К волчице, которая, возможно, уже перестала дышать. К волку, который ждал.

Он открыл глаза и посмотрел на часы. Прошло три часа с тех пор, как он оставил Седого в овраге. Три часа для раненого зверя без помощи — это вечность.

— Павел! — позвал он. — Бросай молоко. Я сам докормлю. Собирай рюкзак.

— Берешь аптечку, фонарь, веревку. Пойдешь со мной. Парень обернулся от плиты.

Ковшик в его руке дрогнул. — Куда? Туда? К волкам?

— К волчице. Ей нужна помощь. Мне одному не справиться.

— Матвеич! — Павел поставил ковшик на стол. Его голос стал тихим и осторожным, как будто он разговаривал с больным. — Вы понимаете, что вы предлагаете?

— Подойти к раненому дикому зверю, рядом с которым лежит взрослый матерый волк? Это не собака, Егор Матвеич. Это хищник, он вас порвет, как только вы приблизитесь.

— Не порвет. Он меня привел. Он меня ждет.

— Он вас ждет, — повторил Павел. В его голосе мелькнула тень сомнения. — Матвеич, может, вы… Может, вам показалось? Переохлаждение, стресс…

Матвеич поднял на него глаза. Тяжелые, воспаленные, красные от ветра и воды, но абсолютно ясные. — Тридцать лет в лесу, Паша. Я знаю, что видел. Собирай рюкзак. Это не просьба.

Павел молчал. Он стоял у плиты, и в его глазах шла борьба: страх, здравый смысл, долг, уважение к старику, который знал этот лес лучше, чем любой учебник. И что-то еще.

Любопытство. Жгучее, неудержимое, молодое. Потому что если Матвеич говорил правду, то это было невероятно.

Это меняло все, что Павел знал о волках, о природе, о границе между человеком и зверем. Он кивнул. Молча. Повернулся к шкафу и начал складывать в рюкзак бинты, перекись, шприц.

Матвеич взял ковшик с теплым молоком, обмакнул палец и поднес к морде самого маленького волчонка. Тот втянул ноздрями запах, дернул головой и впился беззубыми деснами в мокрый палец. Начал сосать, жадно, отчаянно, захлебываясь.

Молоко текло по подбородку, капало на свитер. Второй волчонок заскулил, ткнулся носом в ладонь. Третий лежал неподвижно.

Матвеич коснулся его. Теплый, дышит, но не ест. Самый слабый. Тот, что в овраге лежал отдельно от остальных, уже почти сдавшийся.

— Давай, маленький, — прошептал Матвеич, поднося палец к его рту. — Давай. Не сдавайся. Твой отец не сдался, и ты не смей.

Волчонок не реагировал. Его крохотное тело лежало на ладони лесника, как тряпичная кукла — безвольная, почти бездыханная. И в этот момент Матвеич почувствовал такой страх, какого не испытывал ни перед браконьерами, ни перед волком, ни в ледяном потоке Каменного.

Страх потерять того, кого он только что спас. Он перевернул волчонка на спину. Крошечное тело уместилось на одной ладони.

Ребра просвечивали сквозь тонкую, почти прозрачную кожу. Сердце билось. Он видел это.

Быстрая, едва заметная пульсация под левой лапкой. Но рот не открывался. Глотательный рефлекс угасал, тело сдавалось.

— Павел. Пипетку. Быстро. Парень бросил рюкзак, метнулся к аптечке…