Я думал, что хищник выводит меня в засаду стаи. Неожиданная развязка одного очень странного патрулирования

Так, как доверяют только те, кто еще не знает, что мир может причинить боль. Он застегнулся обратно, перекинул ружье за спину, затянул ремень потуже. Потом снял сапоги, связал их шнурками и повесил на шею.

В сапогах через поток не пройти: наберут воды, станут якорями на ногах. Босые ступни коснулись мокрой глины берега. Холод обжег кожу, словно кипяток.

Он стиснул зубы и шагнул в воду. Первый шаг. Вода по щиколотку. Обжигающе.

Камни на дне острые, скользкие, покрытые илом. Пальцы ног вцепились в грунт. Второй шаг. По колено.

Течение толкнуло вбок. Он покачнулся, выставил руку для равновесия. Третий шаг. По бедро.

Холод полез вверх по телу, как живое существо. Обхватил поясницу, сдавил грудь. Дыхание перехватило.

Он открыл рот, хватая воздух, но воздух был мокрым, тяжелым. Легкие обожгло. Четвертый шаг. По пояс.

Течение ударило всерьез. Он почувствовал, как ноги отрываются от дна. Схватился за валун.

Пальцы соскользнули по мокрому камню. Ногти впились в трещину. Удержался.

Вода ревела вокруг. Билась в грудь. Пыталась опрокинуть, утащить, проглотить.

Волчата под рубахой запищали. Они чувствовали холод. Он подбирался к ним снизу, сквозь мокрую ткань, сквозь тело человека, которое уже не могло их согреть.

— Нет! — прохрипел Матвеич. — Нет! Он оттолкнулся от валуна, шагнул.

Нога провалилась в яму на дне. Он ушел по грудь. Ледяная вода залила подмышки.

Ружье за спиной потянуло вниз. Он рванулся вперед. Еще шаг. Еще.

Дно начало подниматься. По пояс. По бедро. По колено.

Он вывалился на противоположный берег, как выброшенная рыба. Упал на четвереньки, и его вырвало. Желчью, водой, страхом.

Тело тряслось крупной, неуправляемой дрожью. Ноги были белыми, бесчувственными. Он не мог пошевелить пальцами.

Он лежал лицом в грязи, и дождь колотил по его спине, и он слышал только рев крови в ушах и тонкий жалобный писк волчат. Живых волчат. Под своей рубахой.

Минуту он лежал так, может, две. Потом заставил себя подняться. Натянул сапоги на ледяные, мокрые ноги.

Руки не слушались. Шнурки путались в непослушных пальцах. Он завязал кое-как.

Встал. Покачнулся. Устоял. Пошел дальше.

Одна нога перед другой. Снова. И снова. И снова.

Лес вокруг стал чужим, враждебным. Деревья расплывались перед глазами. Тропа ныряла то вверх, то вниз, и каждый подъем казался горой, каждый спуск — пропастью.

Он терял счет времени. Пять минут. Пятнадцать. Тридцать. Он просто шел.

Потому что остановиться означало лечь, а лечь означало не встать. А не встать означало, что три существа на его животе замерзнут тихо, без крика, без боли. Просто уснут.

И он не мог этого допустить. Он думал о Седом. О том, как волк лежит сейчас рядом с волчицей, закрывая ее своим телом.

Один. В мокром, холодном овраге. Без еды, без помощи, без надежды, кроме слова старика, которое тот бросил уходя. «Я вернусь».

Сдержит ли он его? Хватит ли сил? Имеет ли он право подвести зверя, который переступил через миллион лет эволюции и попросил помощи у своего главного врага?

Сторожка появилась внезапно. Просто возникла из серой пелены дождя. Темный бревенчатый сруб, покосившееся крыльцо, дым из трубы.

Дым. Павел. Парень не спал. В окне горел свет.

Матвеич поднялся на крыльцо и толкнул дверь. Она распахнулась с протяжным скрипом. Тепло ударило в лицо, как кулак.

Густое, печное, пропитанное запахом сухих дров и подгоревшей каши. После часов ледяного дождя это тепло было почти болезненным. Кожа загорелась, покрылась мурашками.

В глазах потемнело. Он схватился за дверной косяк, чтобы не упасть. Павел сидел за столом над картой, разложенной между кружкой чая и ноутбуком.

Его голова дернулась вверх. Глаза расширились. — Егор Матвеич, что с вами? Вы… Вы весь мокрый. Где ваша куртка?