Я думал, что тёща просто поживёт у нас пару дней, пока ночью не случилось нечто неожиданное
«Я поеду к ней завтра», — сказала Олеся. «Одна?» «Да».
«Хорошо».
Она горько улыбнулась. «Опять это слово».
«Я не знаю других».
«Я тоже». В спальню они в ту ночь не пошли вместе, Олеся сказала: «Я лягу в гостевой».
Роман хотел возразить. Не возразил. Она взяла из шкафа чистое бельё, подушку, одеяло.
Прошла мимо него по коридору. На секунду остановилась. «Я не наказываю тебя».
«Знаю».
«Просто пока не могу лечь рядом и не думать».
«Они?» Олеся посмотрела на него.
«А вас обоих». И закрыла дверь. Роман остался в коридоре.
В их квартире снова стало тихо. Только теперь они оба были дома, и всё равно между ними лежала пустота. На следующий день Олеся поехала к матери.
Роман не спрашивал подробностей, когда она вернулась, но она сама рассказала. Валентина Павловна открыла дверь сразу, будто ждала у порога весь день. Выглядела плохо, без укладки, без привычной уверенности, с опухшими глазами.
Она попыталась обнять дочь, но Олеся отступила. И сказала только одно. «Не надо».
Потом они сидели на кухне у Валентины Павловны. Той самой кухни, где Олеся когда-то в детстве делала уроки, ела блины, плакала из-за первой любви, спорила с матерью о платьях, мечтала о взрослой жизни. И вот теперь взрослая жизнь пришла туда в самом уродливом виде.
Валентина Павловна плакала, просила прощения, говорила, что не понимает, что на неё нашло, что после развода чувствовала себя старой, ненужной, прозрачной, что увидела Романа, уставшим, одиноким, благодарным за заботу. И на секунду ей захотелось снова почувствовать себя женщиной, которую замечают. Олеся слушала, почти не перебивала.
Потом сказала:
— Ты могла выбрать любого мужчину для этой глупой проверки своей женственности. Любого. Но выбрала моего мужа.
Валентина Павловна закрыла лицо руками.
— Я не выбирала.
— Выбрала. Просто не встала и не ушла, когда надо было. Как и он.
Потом Олеся сказала то, после чего мать перестала плакать:
— Ты больше не мой безопасный человек.
Валентина Павловна подняла голову.
— Доченька…
— Нет. Не сейчас. Может быть, когда-нибудь я смогу снова с тобой разговаривать. Может быть, нет. Но сейчас я не могу даже слышать, как ты называешь меня доченькой.
И ушла. Роман слушал это вечером на кухне.
Олеся говорила ровно, без слёз. Но он видел, как дрожат её пальцы на чашке. «Я думала, буду кричать», сказала она.
«А я просто сидела и смотрела на неё. И понимала, что мамы, которую я знала, больше нет». Роман тихо ответил.
«Мне жаль. Мне тоже». Они жили так ещё три недели.
В одной квартире. В разных комнатах. Не как чужие, но и не как муж и жена.
Такой быт был мучительнее открытой ссоры. В нём не было взрыва, зато было бесконечное осторожное движение вокруг боли: не хлопнуть дверцей, не задеть случайной фразой, не спросить лишнего, не коснуться плеча в проходе. Они словно жили среди осколков и каждый день учились не наступать на самые острые.
Иногда ужинали вместе, иногда смотрели новости, иногда обсуждали бытовые вещи. Один раз даже засмеялись из-за какой-то нелепой рекламы, и оба тут же замолчали, будто испугались этого смеха. Роман больше не работал по ночам.
Олеся больше не исчезала в телефоне. Они оба стали правильнее, осторожнее, честнее. Но счастья в этом не было.
Была дисциплина после катастрофы. Как после аварии люди начинают ездить медленно, пристёгиваться, смотреть в зеркала, но всё равно каждый резкий звук тормозов заставляет сердце падать вниз. Они пытались, правда пытались.
Ходили к семейному психологу, разговаривали. Разбирали одиночество, усталость, границы, доверие. Роман признал, что слишком долго идеализировал Олесю и поэтому не замечал живого человека рядом.
Олеся признала, что ей нравилось быть желанной не только для мужа. Оба признали, что почти — это не невинность, а предупреждение. Но была одна вещь, которую не удалось разобрать.
Валентина. Она стояла между ними даже тогда, когда её имени не произносили. Если Олеся смотрела на Романа слишком долго, он понимал, она снова представляет тот вечер.
Если Роман случайно проходил мимо гостевой комнаты, ему вспоминалась дверь, за которой Валентина тогда исчезла. Если в разговоре звучало слово «мама», оба замолкали. Через два месяца Олеся сама сказала.
«Я не могу». Они сидели на балконе. Был тёплый вечер, внизу шумела улица.
На соседнем балконе кто-то поливал цветы. Роман уже знал, что она скажет. Наверное, знал давно.
Просто ждал, кто произнесёт первым. «Я люблю тебя», — сказала она. «Но каждый раз, когда ты подходишь ко мне, я вспоминаю её. И ненавижу себя за это. Ненавижу тебя. Потом жалею, потом снова ненавижу. Я так не хочу жить». Он смотрел вниз на свет фар. «Я тоже не могу», — сказал он… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
