Я думал, что тёща просто поживёт у нас пару дней, пока ночью не случилось нечто неожиданное
На следующий вечер он убрал квартиру. Не потому, что ждал праздника, а потому, что не мог сидеть без дела. Вытер пыль, вынес мусор, разобрал завал на кухне, постирал постельное белье.
Долго стоял в гостиной перед диваном, на котором все началось, потом снял плед, сложил его и убрал в шкаф. Глупый жест, детский, будто можно убрать вещь и вместе с ней убрать память. Нельзя.
Но он всё равно убрал. Олеся приехала в 23.16. Он услышал звук ключа в замке и встал посреди прихожей. Дверь открылась.
Она вошла с чемоданом, в темном пальто, с убранными волосами, бледное после дороги. Под глазами тени. На лице усталость, которая не скрывала никакой макияж.
Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Потом Роман сделал шаг вперед, Олеся не отступила, но и не бросилась к нему. Он остановился.
«Привет», — сказал он. «Привет». Слово прозвучало чужим.
Она поставила чемодан у стены, сняла пальто. На пальце было кольцо. Роман сразу заметил и возненавидел себя за то, что первым делом посмотрел именно туда.
Олеся тоже заметила его взгляд. «Я надела», — сказала она. «Я видел».
«Не знаю, правильно ли».
«Я тоже не знаю». Она кивнула.
В этой фразе было слишком много их новой жизни. Они прошли на кухню. Ни в спальню, ни в гостиную.
На кухню. Будто оба понимали, начинать надо там, где всё было сказано вслух. Роман поставил чайник.
Олеся села за стол, положила руки перед собой. Она выглядела так, будто за последние сутки постарела на несколько лет. Не внешне, внутренне.
— Я ушла с проекта, — сказала она вдруг.
Роман обернулся.
— Что?
— Формально не ушла окончательно. Меня перевели. Я сдала документы, передала дела. Сказала, что по семейным обстоятельствам не могу оставаться. Через неделю проект заберёт другая команда.
— Из-за Назара?
— Из-за нас.
Он молчал. Олеся посмотрела на него.
— Не радуйся. Это не жертва ради тебя. Я просто поняла, что если останусь там ещё месяц, я либо буду доказывать тебе каждый вечер, что в номере никого нет, либо начну ненавидеть тебя за эти проверки. И себя за то, что дала повод.
— Я не хотел превращаться в надзирателя.
— Но превращался бы.
Он не стал спорить, потому что она была права. Чайник щёлкнул.
Роман налил чай. Поставил перед ней чашку. Сел напротив.
— Ты видела его перед отъездом?
— Да.
Внутри всё сжалось, но он выдержал.
— И?
— Он сказал, что если бы обстоятельства были другими, он бы боролся за меня.
Роман усмехнулся. Как благородно.
— Я ответила, что обстоятельства не другие и что бороться не за что.
— Это правда?
Олеся долго смотрела на него.
— Да. Но если ты спрашиваешь, было ли мне приятно слышать такое от мужчины, который видел во мне не уставшую жену на расстоянии, а красивую женщину рядом, да, было. И мне за это стыдно.
Роман опустил глаза. Вот она опять — правда. Без красивой обёртки, без удобного оправдания.
— Спасибо, что сказала, — произнёс он.
«Не за что благодарить. Я слишком поздно начала говорить правду».
«Мы оба».
Она кивнула. Они пили чай молча. Потом Олеся тихо спросила.
«Ты с мамой говорил?» «Нет».
«Она писала тебе?» «Один раз».
«Я попросил больше не писать».
Олеся закрыла глаза. «Она мне писала каждый день».
«Ты отвечала?» «Нет».
«Хочешь ответить?» Она открыла глаза. «Не знаю».
«Тебе придётся».
«Знаю». Роман впервые за вечер позволил себе посмотреть на неё дольше. Не как обвинитель.
Не как человек, который ищет признаки лжи. А просто как муж. Перед ним сидела женщина, которую он любил.
И эта женщина была разрушена не меньше, чем он, только её разрушение было другим. Его ударили подозрением, соблазном, стыдом. Её ударили сразу с двух сторон — мужской слабостью и материнским предательством… 👉👉👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» ниже👇👇👇
