Я с ухмылкой распахнул дверь их комнаты. Неожиданная развязка одной очень циничной свадьбы

«Я шутки отшутил в шестьдесят, — ответил Иван Кузьмич. — С тех пор только серьёзно».

Тишина. Густая, тяжёлая, как свинец. Катя сидела на кровати, натянув одеяло. Смотрела на всех. Потом на Ивана Кузьмича.

И на её лице появилось выражение, которое Даша запомнила навсегда. Это не была благодарность, не восхищение, не облегчение. Это была… любовь. Та самая, чистая, детская, безусловная. Такая, какой любят отцов и дедов. Без расчёта, без условий, без «за что».

«Дядя Ваня», — сказала Катя. «Вы так и не поспали?»

«Высплюсь ещё», — буркнул он. «Успею».

Даша стояла у двери и плакала. Молча, без звука. Слёзы катились по щекам, и она их не вытирала. Она плакала не потому, что ей было грустно. Она плакала потому, что ей было стыдно. За себя. За то, что тоже думала, что тоже допускала, что тоже не спросила деда: «А зачем?». Она просто осудила. Как все.

Тамара первой вышла из номера. Молча. Без обычных комментариев, без шпилек, без «а я же говорила». Шла по коридору, и каблуки стучали чаще обычного. Потому что ноги подкашивались.

Геннадий стоял ещё минуту, смотрел на дядьку, на ружьё у стены, измятое кресло с продавленной подушкой, в которой всю ночь сидел восьмидесятилетний старик, охраняя чужую (не чужую) девочку.

«Прости, дядь Вань», — сказал он тихо.

«Не меня проси», — ответил Иван Кузьмич. «У неё проси. Ты ей вчера весь вечер жизнь отравлял своими шуточками. Восемнадцать лет девке. Одна. Испуганная. А вы ржали, как…» Он не закончил, махнул рукой.

Геннадий повернулся к Кате. Она смотрела на него. Тихо, без злости. Серо-голубые глаза, отцовские глаза. В них не было обиды. В них была усталость.

«Катя, прости», — выдавил Геннадий. «Мы…