Я собирался открыть подарок от дочери, пока жена не попросила меня внимательнее посмотреть на посылку

Елена Андреевна вышла из кухни, сжимая в руках полотенце.

— Марина, Игорь, давайте за стол. Выпьем чаю, поговорим спокойно. Все можно решить без крика.

— Мам, твой чай сейчас вообще не к месту, — отрезала дочь. — Тут и так все ясно.

— Нет, — Николай вдруг увидел на полке рамку с семейной фотографией, лежавшую лицом вниз. — Ничего тебе не ясно. Я сорок лет стоял по ночам у операционного стола, чтобы у тебя было все: учеба, кружки, выпускное платье, тот деревянный театр. Ты его помнишь? Я за каждой куклой ездил после смен. Мы с матерью сидели на диване и слушали твои сказки, как примерные зрители. А теперь моя дочь кричит в моей гостиной и называет меня жадным, потому что я не хочу дальше оплачивать ее зависимость.

В лице Марины на мгновение что-то дрогнуло. Может быть, память, может быть, стыд, может быть, слабая тень той девочки, которая когда-то ждала аплодисментов. Но Игорь за ее спиной коротко кашлянул, и этот просвет тут же погас.

— Вон, — сказал Николай. — Оба. Возвращайтесь только тогда, когда сможете говорить со мной без слов «дай денег».

Марина остановилась у самой двери. На лице у нее уже не было ни детской растерянности, ни стыда — только злость, холодная и обиженная.

— Когда свалишься со своими болячками и некому будет подать стакан воды, вспомни этот день. Хорошо вспомни, пап.

Игорь протиснулся следом и бросил через плечо:

— Зря вы так, Николай Петрович. Семья должна помогать. Жизнь длинная, мало ли что бывает.

— Семья, говоришь? — Николай кивнул. — Хорошее слово. Разберешься когда-нибудь, что оно значит, приходи и расскажешь…