Я вернулась домой после 26-часовой смены медсестры и обнаружила на кухне второй холодильник

Чай давно остыл. За окном темнело, а я всё перебирала прожитые годы. Не соглашалась с Оксаной во всём, не собиралась отменять своё решение, но впервые всерьёз спросила себя, не продолжала ли спасать Пашу ещё и потому, что без этой роли не знала, кем оставаться рядом с ним.

Около восьми хлопнула входная дверь. По коридору прошёл Паша и остановился на пороге кухни. Один. Лицо за эти дни осунулось, глаза были красными. Он не пытался говорить громко или изображать раздражение.

— Мам, выслушай меня, пожалуйста.

— Мы уже всё обсудили. Теперь есть документы.

— Дай пять минут. Потом, если скажешь уходить, уйду.

Я указала на стул. Паша сел, сцепил пальцы и некоторое время смотрел на свои руки.

— Оксана ушла. Два часа назад забрала вещи.

Я не ответила. Облегчение было бы слишком жестоким по отношению к нему, сожаление о её уходе — неправдой. Паша и не ждал немедленной реакции, ему, кажется, важно было договорить.

— Сказала, что не станет жить со мной, пока я не добьюсь от тебя отказа от исков. Чтоб не звонил ей, пока остаюсь маменькиным сынком. Сначала, говорит, стань мужчиной.

Он попытался усмехнуться, но лицо только болезненно дрогнуло.

— А я ответил, что не буду тебя уговаривать. Ты права. Всё, что произошло, я сам допустил. Она сказала: раз так, оставайся с матерью. И уехала.

Мне было больно видеть его таким. Но привычного желания немедленно исправить случившееся не возникло. Сын потерял то, за что так долго держался, и я не могла сделать эту потерю безболезненной.

— Жаль, что дошло до этого, Паша. Но ответил ты правильно.

Он поднял глаза.

— Я понимаю и про квартиру, и про долг. И как мы с тобой обходились. Я всё время трусил. То за Оксаной прятался, то за тобой. Удобно, когда кто-то другой решает, а ты будто ни при чём.

Паша сглотнул и продолжил:

— С теми переводами тоже. Сначала не разобрался, потом уже видел, что дело нечистое. Всё равно продолжал получать. Легко ведь. Можно водить её по ресторанам, покупать подарки, ночевать в отелях и чувствовать, что у тебя всё получилось.

На этих словах он скривился. Признание давалось тяжело, но теперь в нём не было попытки переложить вину на жену или на меня.

— Мне за себя противно. За крики, за то, что сказал, будто должен извиняться за своё рождение. Ты старалась, чтобы я жил, а я повернул это против тебя. Я помню тот разговор, мам. Мне стыдно его вспоминать, но я помню.

— Чего ты сейчас от меня ждёшь?

Я спросила не из холодности. Мне важно было услышать просьбу до того, как привычная жалость подскажет ответ. Раньше я сама торопилась предложить деньги, помощь, решение, лишь бы сын не мучился. Сейчас старалась выдержать паузу. Если он пришёл говорить как взрослый, ему нужно дать договорить, не забирая у него эту возможность.

— Не того, чтобы ты всё забыла. Я понимаю, что обратно не отмотаешь. Прошу дать мне возможность самому отсюда уехать. Не ради нас с Оксаной. Ради меня. Неделю, только неделю. За это время найду работу и комнату.

Он торопливо добавил, заметив, что я молчу:

— Судебные дела — как решишь. Требовать деньги ты имеешь право. Но эту неделю я проживу по твоим условиям. Без споров.

Я смотрела на него и не могла сразу ответить. Слишком много раз обещания помогали ему получить очередную уступку. И всё-таки сегодня он не просил оставить его с женой навсегда, не объяснял, почему я должна отдать квартиру. Просил времени, чтобы выйти из дома самому…