Я вернулась домой после 26-часовой смены медсестры и обнаружила на кухне второй холодильник

Сигнал домофона прозвучал негромко, но я услышала его сразу. Впустила посетителей в подъезд, затем открыла квартирную дверь. Роман Ильич стоял в сером костюме, с портфелем. Рядом — молодой курьер в куртке, державший папку.

— Доброе утро, Валентина Степановна.

— Проходите.

Паша выглянул из кухни и начал спрашивать, кто пришёл. Юрист представился прежде, чем сын договорил:

— Роман Ильич Ткаченко. Я представляю интересы собственницы квартиры. Нам нужно передать Павлу Андреевичу Ковальчуку и его супруге уведомления о требовании освободить жильё и копии исковых документов.

За Пашиным плечом показалась Оксана. Краска сошла с её лица. Курьер раскрыл папку, достал конверты, уточнил имя сына и показал, где подтвердить получение. Паша машинально взял бланк и расписался, ещё словно не поняв, что делает.

Второй конверт курьер протянул невестке. Она отдёрнула руку.

— Подождите. Какие ещё документы? Вы вообще о чём?

Роман Ильич объяснил размеренно:

— Валентина Степановна больше не согласна на ваше проживание в квартире. Она предлагает освободить её добровольно в течение семидесяти двух часов. Здесь также копии требований о возврате займа и компенсации морального вреда.

— Какого займа? Мам, ты зачем устроила это представление?

Я держалась за спинку стула. Ещё секунду назад сын смотрел на незнакомого человека, теперь весь его испуг и раздражение обратились ко мне.

— Два года назад ты взял у меня восемьсот тысяч на своё дело. Расписку помнишь? Деньги ты не вернул. Теперь требование с начислениями — больше миллиона.

Оксана выхватила конверт из его рук и стала торопливо читать.

— Выселение… долг… моральный вред… Да вы понимаете, что делаете?

— На этот раз понимаю.

Паша тоже вчитался в листы. Его глаза бегали по строчкам, останавливались на цифрах, возвращались к началу.

Перед ним лежало обязательство с его именем. Он мог сердиться, называть происходящее спектаклем, просить меня прекратить, но сумма долга и срок возврата от этого не менялись. Мне было тяжело наблюдать за его растерянностью. Я сама добивалась этого разговора, а теперь с трудом удерживалась от привычного желания его пожалеть.

— Трое суток? Ты даёшь нам только трое суток?

— Это срок, который собственница предлагает для добровольного выезда, — уточнил юрист. — Если договориться не получится, вопрос будет решаться в судебном порядке. Взыскание долга — отдельное требование. Кроме того, при необходимости будут рассматриваться и другие меры.

— Это какие? — резко спросила Оксана.

— Сейчас я вручаю документы. Обсуждать остальные обстоятельства лучше спокойно. Материалов у Валентины Степановны достаточно, и некоторые выходят за пределы обычного семейного спора.

Паша вдруг сел на табурет возле обувной полки. Так резко, будто ноги перестали держать. Смотрел уже иначе — без привычной досады на материнские жалобы…