Я вернулась домой после 26-часовой смены медсестры и обнаружила на кухне второй холодильник

— Ты действительно хочешь, чтобы мы ушли?

— Я хочу перестать быть человеком, которого унижают в его же доме. И вернуть свои заработанные деньги.

— Мы вам родные! — закричала Оксана. — Как вообще можно так поступать с семьёй? Вы просто злая одинокая старуха, вам невыносимо, что у сына своя жизнь!

Юрист попросил её выбирать выражения. Она уже открыла рот для новой грубости, но Паша резко потянул её за рукав.

— Помолчи хоть сейчас.

Он поднялся и подошёл ко мне.

— Давай без посторонних, мам. Сядем, нормально поговорим. Неужели нельзя было обойтись без всего этого?

— Я с тобой разговаривала. Просила выслушать наедине, объясняла, что мне тяжело. В ответ услышала, что должна искать другое жильё. Ты тогда принял решение. Сегодня его принимаю я.

Он стоял близко, и я видела, как меняется его лицо: злость, обида, страх. Он по-прежнему звал меня мамой и просил поговорить без посторонних. От этого было особенно трудно держаться за своё решение. Я не отводила глаз.

— Всё равно квартира достанется ему! — выкрикнула Оксана. — У вас один наследник, вы забыли?

— Возможное наследство не даёт вам права сейчас распоряжаться чужим имуществом, — ответил Роман Ильич. — Собственница жива и сама принимает решения.

— А нам куда деваться?

— Например, обсудить жильё с вашими родителями.

Оксана стиснула листы.

— Мы тоже найдём адвоката. Думаете, на вас управы нет?

— Вы можете обратиться к своему представителю. Мои контакты указаны, я готов с ним связаться.

Я почувствовала, что больше не выдержу стоять в прихожей.

— На сегодня достаточно. Уведомления у вас. До вторника я жду, что вы заберёте вещи и съедете. Советуйтесь, решайте, как поступить. Я своё решение сказала.

В комнате закрыла дверь и села на кровать. Снаружи ещё долго кричали, ходили, звонили Оксаниным родителям. Доносились обрывки возмущённых фраз. Голос сына то поднимался, то срывался. А во мне сначала не было ничего, кроме пустоты. Потом сквозь неё медленно пробилось облегчение: мои слова наконец перестали считать необязательным шумом.

Спустя пару часов квартира затихла. В прихожей исчезли Оксанины ботильоны и цветная куртка. На холодильнике под магнитом в виде кота осталась записка: они уехали к её родителям, завтра вернутся поговорить. Паша просил не разрушать семью и отказаться от затеи.

Я смяла листок и бросила в ведро. Словом «семья» теперь пытались вернуть меня туда, где всем удобно, кроме меня. Открыла серебристый холодильник. Внутри лежали колбаса, йогурты, фрукты, полуфабрикаты — всё то, что мне так тщательно запрещали считать общим.

Я достала продукты и сложила в чёрный мусорный пакет. Постояла над ним, чувствуя ту же злость, что недавно заставляла меня дрожать над перепиской. Пусть хотя бы однажды увидят, каково это, когда кто-то по своему усмотрению распоряжается твоей едой.

Потом принялась отдирать жёлтые бумажки. С кастрюль, тарелок, холодильных полок. Под ногтями болело, на поверхности оставался липкий след, но я продолжала. От каждой снятой наклейки становилось немного легче смотреть на знакомые вещи. На ночь дверь своей комнаты я заперла…