Заключённый демонстративно выбросил его еду, не подозревая, что уже через минуту ситуация резко изменится
За десять суток он потерял восемь килограммов. Роба висела свободно, но шёл Андрей ровно и не позволял себе опираться на стены. Под мышкой лежали две сложенные бумаги — копия постановления о водворении и акт обыска, оба с регистрационными номерами. В шестом бараке его ждали все тридцать шесть человек. Рабочая смена формально ещё продолжалась, однако каждый, кто мог оказаться внутри, нашёл способ остаться. Учреждение уже знало о случившемся; неизвестным оставался только исход.
Ковалёв принёс из изолятора две бумаги: копию постановления о водворении и акт обыска. Лёнчик тем временем собрал разбросанные при обыске фотографии, обтёр их рукавом и спрятал ровным квадратом под матрас у стены. Эти вещи не отменяли десяти суток холода и отменённого свидания, но сохраняли последовательность случившегося. В акте оставались замечания Андрея, в постановлении — основание наказания, а зарегистрированное обращение уже связывало подставной обыск с прежними заявлениями и оружейным журналом. Теперь разговор в коптёрке можно было вести не по памяти: Ковалёв нёс документы с номерами и мог сопоставить их с рабочим нарядом Гири.
Голая лампа освещала проход. Возле железной ножки койки пол выглядел светлее: краска там стёрлась после разлитой каши и уборки. Резаный стоял на прежнем месте. Ковалёв остановился в двух шагах. Из умывальника доносилась вода из третьего крана. Гнездилов первым сказал, что не прикасался к Андрею руками. Тот подтвердил. Затем Артур признал: он не защитил его, а заточку подбросили в его бараке и под его именем. Половину пути к этой подставе Резаный прошёл сам.
Гнездилов повернулся к людям и велел Гире выйти. Максим появился из-за второго ряда. Он шёл медленно, и ожидание решения было видно по напряжённой спине. Разговор перенесли в коптёрку. Тимофей Абрамович никого специально не приглашал — просто сидел за столом в застёгнутой робе, а участники приходили сами. Резаный вошёл первым, затем Гиря и Кутько, который всегда оказывался рядом с местом принятия решений. Ковалёв пришёл последним и остался у двери.
В помещении пахло яблоками и старым деревом. Перед Седым стояли две кружки. Он посмотрел на Андрея и предложил говорить. Ковалёв положил на стол копии документов, выровнял края и за три минуты изложил факты без оценок. Обыск начался в двенадцать пятьдесят, отряд вернули в тринадцать сорок. Гирин записан присутствующим, хотя в час дня находился на раскройном участке по наряду № 18 вместе со всей сменой. Его подпись подтверждает событие, которого он не видел.
Заточку изготовили из полотна, доступного на промзоне. Рукоять обмотали четырьмя слоями синей изоленты — в бараке такая была только на кипятильнике второго ряда. Указание исходило не от Гнездилова. Закончив, Андрей умолк. Седой перевёл светлые глаза на Максима и спросил, кто велел поставить подпись. Гиря назвал Гурьева. За ложное свидетельство капитан обещал двухдневное свидание с беременной женой, которую Максим не видел девять месяцев.
Гурьев обещал Максиму не деньги и не послабление на работе, а двухдневное свидание с беременной женой, которую тот девять месяцев не видел. От Гирина требовалась подпись под готовым актом и подтверждение, будто он присутствовал при осмотре матраса. В коптёрке Максим произнёс условия без кабинетных оговорок: капитан предложил встречу с женой за ложное свидетельство против Ковалёва. Закончив, Гиря заплакал, не закрывая лица; нижняя губа дрожала у него, как у мальчика. Никто в помещении не перебил его и не попытался смягчить сказанное.
Гирин заплакал, не закрывая лица. Взрослый мужчина стоял перед столом, и нижняя губа дрожала у него, как у мальчика. Это выглядело тяжелее крика. Седой долго смотрел вниз. По местным правилам тот, кто подставил своего по распоряжению администрации, мог лишиться возможности спокойно жить. Но Максим признался сам, хотя ещё мог соврать. Поэтому ему приказали уйти из отряда, перейти на другой участок и до конца срока стать для прежнего круга пустым местом…
