Заключённый демонстративно выбросил его еду, не подозревая, что уже через минуту ситуация резко изменится

Двадцать минут Андрей сидел неподвижно. Потом выпрямился и постучал в дверь. В кормушке появилось лицо Сазонова. Ковалёв попросил лист и ручку, причём потребовал зафиксировать дату и время их передачи в журнале. Прапорщик напомнил, что это только четвёртые сутки и Андрей почти не спал. Просьба осталась прежней. Через двадцать минут Николай Иванович вернулся с двумя листами, ручкой и спрятанным в бумаге кусочком сахара.

Кусок сахара не был частью положенного снабжения и не мог изменить исход жалобы. Но Сазонов завернул его так, чтобы никто в коридоре не увидел. В этом жесте не было обещания спасти Ковалёва или выступить против начальства. Прапорщик просто давал человеку немного энергии для двух часов письма. Андрей съел сахар не сразу: положил рядом с листом, выровнял бумагу на табурете и сначала восстановил последовательность фактов. Даже поддержка здесь становилась точной и ограниченной — столько, сколько один человек мог дать, не произнося громких слов.

Стола в камере не было, поэтому Ковалёв опустился на колени перед табуретом и писал два часа крупными печатными буквами. В обращении к надзорному прокурору перечислил обыск без его присутствия, отсутствие времени осмотра, подпись Гирина, который находился на промзоне, и номера прежних заявлений, включая 41/2 от 9 апреля. В конце появился отдельный пункт, не связанный внешне ни с заточкой, ни с бараком.

Андрей попросил истребовать журнал выдачи и приёма оружия частного охранного предприятия за 22 января: страницу 14, запись № 109. Поставил дату, подпись и передал листы через кормушку. Сазонов прочитал последнюю строку, не понял её значения, но пообещал утром лично зарегистрировать обращение при дежурном. Когда шаги прапорщика стихли, Ковалёв прислонился затылком к холодной стене и впервые за четыре дня по-настоящему закрыл глаза.

Дата 22 января означала для него больше, чем вся изложенная жалоба. В этой записи находилась причина обвинения, молчания длиной два года и семь месяцев, страха Терентьева и собственной готовности досидеть срок до конца. Однако Андрей не просил удалить подпись или признать его невиновным. Он требовал лишь, чтобы бумагу нашли и присоединили под номером. С того момента скрывать правду можно было только вместе со всем журналом.

Оставшиеся шесть суток он прожил по тому же расписанию. Дыхание, нагрузка у стены, воспроизведение правил, еда до последней крошки, два удара соседу и два ответных. Четвёртого мая в девять сорок утра дверь камеры открылась: наказание считалось отбытым. После десяти дней в бетонной коробке обычный дневной свет резал глаза, словно прожектор. Ковалёв остановился во дворе с закрытыми веками. В воздухе впервые пахло не хлоркой, а тёплым асфальтом и весной…