Заступив на ночную смену, врач заварил себе крепкий кофе на ночь, как вдруг его дёрнула медсестра

После этих слов связь оборвалась. Алексей еще держал телефон у уха, но оправдывать брата страхом, долгами или минутным помрачением уже не мог. Он достал записку и оставил ее на столе: утром она должна была перейти к следователю.

Сам Алексей позвонил Ткаченко на рассвете и попросил приехать пораньше. Следователь появился меньше чем через час. В кабинете хирург положил перед ним сложенный лист и сразу признал, что нашел его в сжатой руке Марины при поступлении, но не передал вовремя.

— Почему? — спросил Дмитрий Олегович.

— Испугался за брата и хотел сначала услышать его объяснение. Это не оправдание.

Ткаченко выяснил, кто видел бумагу. Алексей назвал Галину Степановну, показал переписку с Павлом и рассказал о ночном звонке: брат признал вмешательство в автомобиль, назвал это попыткой напугать жену, а затем потребовал уничтожить записку. Следователь предупредил, что сокрытие возможного доказательства тоже получит правовую оценку.

Алексей восстанавливал разговор без попытки смягчить формулировки. Он рассказал и о вопросе Павла, не нашли ли при Марине ничего странного, и о собственной лжи в ответ. Уточнил, что брат отказался назвать поврежденную деталь, зато уверенно говорил о машине, которая должна была остановиться. Ткаченко не комментировал услышанное; он лишь последовательно записывал время звонков и просил отделять точные слова Павла от выводов самого Алексея.

— Понимаю.

Произнесенное вслух признание не облегчило случившегося, но прекратило двойную игру. До этой минуты Алексей пытался одновременно сохранить улику и удержать ее вдали от следствия, помочь Марине и оставить Павлу путь к спасению от ответственности. Эти цели давно противоречили друг другу. Передав лист, он не исправил прошедшие часы — лишь перестал добавлять к первой ошибке новые.

— Что заставило вас все-таки принести лист?

Алексей ответил, что дальнейшее молчание означало бы уже не благодарность родному человеку, а защиту его лжи. Передачу оформили официально. Ткаченко велел сохранить телефон без изменений и больше не предупреждать Павла о разговорах со следствием.

Возле реанимации Светлана Романовна сообщила, что Марина уже дышит самостоятельно, понимает обращенную речь, хотя быстро устает. Алексею разрешили зайти на минуту и запретили спрашивать об аварии или семье.

Марина лежала с закрытыми глазами, но узнала его по шагам и едва слышно произнесла имя. Первым делом спросила о Даше. Алексей заверил, что девочка находится у бабушки и с ней все хорошо. Когда Марина прошептала имя мужа, он попросил ее не напрягаться.

Она прикрыла глаза, затем выговорила одно слово:

— Бумага.

Алексей на мгновение замер, будто не понял. Марина уточнила, что лист был у нее в руке. За его спиной стояла Светлана, и скрывать правду больше не имело смысла.

— Записка сохранена. Сегодня я передал ее следователю.

На лице Марины появилось облегчение. Светлана тут же прекратила разговор.

К полудню врачи разрешили Ткаченко коротко побеседовать с пациенткой. Любое ухудшение должно было немедленно остановить опрос. Пока следователь находился внутри, Лидия Васильевна спросила Алексея, сколько времени записка оставалась у него. Его молчание стало ответом.

— Господи, ты ведь врач, — произнесла она. — Павел и тебя втянул.

— Я сам позволил ему это сделать.

Разговор с Мариной продолжался недолго. Ткаченко попросил сообщить, когда она окрепнет настолько, чтобы дать подробные показания. Что именно она успела рассказать, он в коридоре не обсуждал.

Ближе к вечеру вернулся Павел. Галина Степановна не пустила его в реанимацию, и он потребовал позвать Алексея. Одного взгляда на лицо брата ему хватило.

Еще недавно Павел разговаривал с персоналом как муж, требующий новостей о жене. Теперь его интересовали не показатели и не прогноз. Он не спросил, дышит ли Марина сама и разрешили ли ей увидеть дочь. Весь его страх сосредоточился на листке и на том, успела ли женщина назвать следователю обстоятельства поездки. Для Алексея это стало еще одним ответом, хотя брат ничего нового не признал.

— Ты отдал записку?

— Да.

Павел назвал его идиотом и потребовал рассказать, что теперь будет. Алексей ответил, что с этим разберется следствие. Тогда Павел перестал говорить о собственной невиновности. Его интересовало лишь одно:

— Она уже что-нибудь сказала? — выдохнул Павел, не скрывая страха…