Жена ушла утром и не вернулась, а ночная гостья неожиданно предупредила меня покинуть дом

Через час я позвонил Роману. Голос у меня звучал так, что он не стал задавать лишних вопросов.

— Где ты? — спросил он.

— Дома. Но в дом лучше не заходи. Подъезжай к воротам.

Он был у меня меньше чем через сорок минут. Я сел к нему в машину, закрыл дверь и рассказал всё от начала до конца. Роман слушал молча, только однажды сжал руль так, что побелели пальцы.

— Я говорил тебе, — произнёс он наконец.

— Говорил.

— Прости.

— Потом. Сейчас работаем.

Он кивнул и сразу набрал Степана Войтенко. Разговор длился недолго: несколько коротких фраз, пауза, ещё один вопрос, после которого Роман посмотрел на меня уже совсем иначе — не как друг, которому я принёс семейную беду, а как адвокат, внезапно увидевший перед собой уголовное дело. Он не повышал голоса, не говорил лишнего, только с каждым ответом становился всё суше и собраннее. Когда он убрал телефон, я уже понял: майор едет.

Войтенко появился к полудню. Среднего роста, сухой, с усталым лицом человека, который слишком давно видит чужую грязь. Соломию я представил как дальнюю родственницу. Он посмотрел на неё внимательно, потом на Барона, потом на меня и, кажется, всё понял без объяснений.

Он не стал играть в недоверие и не стал делать вид, будто ситуация выглядит обычной. Снял мокрую куртку, положил на стол тонкую папку, попросил воды и только после этого сказал, что всё, что будет происходить дальше, должно быть сделано без спешки и без моей самодеятельности. В его голосе не было сочувствия, но от этого становилось спокойнее: рядом оказался человек, который не ахает над чужой бедой, а сразу ищет, за что можно ухватиться.

Мы показали ему портфель, ящики, документы, блокнот. Он работал спокойно, без театральных жестов. Надевал перчатки, фотографировал, складывал вещи в пакеты. Когда дошли до бутылки виски, он поднял её к свету, осмотрел печать и коротко сказал:

— Хорошо, что вы её не открывали.

Бутылку увезли на экспертизу. Через несколько часов Войтенко вернулся с результатом. Внутри действительно был яд — мощный растительный токсин в концентрации, достаточной, чтобы убить взрослого мужчину после одной-двух рюмок. Действие могло выглядеть как тяжёлый сердечный приступ, особенно при моей истории с аритмией.

Я слушал и чувствовал не ужас даже, а пустоту. Вчера эта бутылка стояла в моём холодильнике как обычная дорогая вещь, которую я собирался открыть когда-нибудь под настроение. Оказывается, в ней уже ждала моя смерть.

— Работать будем аккуратно, — сказал Войтенко. — Они должны сделать шаг сами. Нам нужны разговоры, попытка, подготовка, связь с сообщником. Иначе адвокаты потом превратят дело в бытовую фантазию обиженного мужа.

В дом завезли оборудование. Микрофоны спрятали в гостиной, кухне, кабинете, спальне. Маленькие камеры поставили там, где Ника не должна была их заметить. Бутылку заменили на такую же, но безопасную. Во дворе и на улице появились неприметные машины с людьми Войтенко. Мне выдали маленький передатчик, который можно было нажать в крайнем случае.

Соломию я отвёз в тот самый свободный коттедж. Дом стоял пустой, пах свежей краской и закрытыми комнатами. Я открыл окна, включил отопление, привёз продукты, деньги, телефон, показал, как пользоваться охраной. Она ходила по комнатам осторожно, будто боялась принять чужое добро за своё.

— Это не милостыня, — сказал я. — Это дом. Ваш дом.

— Дом так быстро не становится своим, сынок.

— Станет. Просто поживите.

Ника не вернулась ни в понедельник, ни ночью. Во вторник около двух дня её машина въехала во двор. Я стоял на крыльце рядом с Бароном. Пёс напрягся, шерсть на загривке поднялась, из груди пошёл низкий рык.

— Тихо, — прошептал я, положив ладонь ему на голову. — Сегодня мы играем.

Дверца машины открылась. Ника вышла в джинсах и мягком бежевом свитере, без макияжа, с распущенными волосами. Глаза были припухшие, лицо усталое. Она увидела меня и бросилась в объятия.

— Андрей, прости! Прости меня, пожалуйста!

Она плакала так убедительно, что прежний я поверил бы раньше, чем она закончила первую фразу. Я обнял её, почувствовал знакомый запах её духов и едва удержался, чтобы не отшатнуться. В этом запахе теперь было что-то мёртвое.

— Тише, родная, — сказал я, гладя её по спине. — Расскажи, что случилось.

Я усадил её в гостиной, принёс чай с малиной, как она любила, сел рядом и взял за руку. Камера уже смотрела на нас из глубины книжной полки, микрофон слушал каждое слово.

Ника начала историю, которую, наверное, репетировала всю дорогу. У её сестры Оли якобы случился инсульт в другом городе. Звонок застал Нику по пути в офис, она развернулась, помчалась в больницу, телефон сел, зарядки не оказалось, потом реанимация, бумаги, срочная операция, гостиница на несколько часов, слёзы, страх. Она говорила сбивчиво, но красиво. То закрывала лицо руками, то просила прощения именно там, где это должно было звучать особенно убедительно. Сказала, что сняла с нашего счёта крупную сумму на лечение сестры и обязательно всё вернёт.

— Глупая, — прошептал я, обнимая её. — Какие деньги? Главное, что ты жива. И Оля пусть поправляется.

Она прижалась ко мне, и я почувствовал, как её тело на миг расслабилось. Она решила, что я поверил. Эта мысль была такой мерзкой, что во рту появился металлический вкус…