Жена вернулась из клиники с новостью о беременности, но звонок врача на следующий день всё изменил

Мы с Назаром понимали: ждать нельзя. Каждый день промедления мог стоить компании «Основа-Буд» счетов, объектов, репутации и зарплат людей. Люди Дарины несколько суток следили за Степаном, изучали его маршруты, привычки, места встреч. Идеальный момент пришел в пятницу вечером. Он приехал в свой загородный коттедж, купленный, как теперь было ясно, на деньги, вытащенные из чужих карманов, и явно рассчитывал провести выходные спокойно.

Мы подъехали к дому уже после наступления темноты. В поселке было тихо, сосны шелестели за заборами, из окон его дома лился мягкий желтый свет. Назар сидел рядом со мной, и остатки синяка под глазом в полумраке выглядели еще жестче. Мы не обсуждали план — все было решено заранее.

Дверь оказалась незапертой. Степан чувствовал себя в полной безопасности. Мы вошли в ярко освещенную прихожую как раз в тот момент, когда он наливал себе коньяк. Увидев нас вместе, он замер. Бутылка дрогнула в руке, несколько темных капель упали на барную стойку.

В доме было слишком уютно для человека, который якобы годами не мог выбраться из долгов: дорогие светильники, мягкий ковер, новая техника, на кресле небрежно брошенный кашемировый плед. Раньше я не задавал вопросов, списывая все на случайные заработки и помощь друзей. Теперь каждая вещь казалась купленной кусочком нашей фирмы. Степан стоял среди этого показного достатка с бутылкой в руке, и на его лице впервые проступила настоящая цена чужой щедрости.

— Марко? Назар? — выдавил он, пытаясь улыбнуться. — Вы… вместе? Я думал, вы разругались окончательно.

Я прошел в гостиную и положил на стол папку с материалами.

— Садись, Степан. Посмотри, сколько стоит твоя верность семье и сколько долгов ты решил закрыть за мой счет.

Назар молча подвинул к нему распечатки банковских переводов, схемы трех подставных фирм, фиктивные договоры, номера счетов. Степан опустился в кресло, и его глаза забегали по строкам. Лоск с него сходил прямо на глазах.

— У тебя два варианта, — сказал я. — Либо сейчас говоришь правду под запись: кто руководит схемой, как вы собирались выводить деньги и зачем понадобилась подстава Назара. Либо через полчаса сюда приезжают правоохранители, и эти бумаги становятся началом твоего срока за крупное мошенничество.

Реальная перспектива тюрьмы сломала его быстрее, чем я ожидал. Степан побледнел, челюсть затряслась, на лбу выступили капли пота. Он схватился за голову, будто пытался удержать разваливающуюся жизнь.

— Не надо официального заявления, — прошептал он. — Марко, прошу. Меня прижали. У меня были долги. Я все скажу.

Я включил диктофон на телефоне. Жалость во мне не поднялась. Передо мной сидел не растерянный родственник, а человек, который ради собственных долгов помогал разорять мою фирму и ломать чужие жизни. При этом было видно, что сам он не чувствовал себя главным злодеем. Степан цеплялся за образ жертвы обстоятельств, повторял про долги, про угрозы, про отсутствие выбора. Но выбор у него был в тот день, когда он впервые согласился поставить подпись под липовой компанией. Все остальное стало лишь продолжением трусости. Степан глотал воздух, размазывал слезы по лицу и начал сдавать их всех…