Женщину, потерявшую надежду стать матерью, привезли к деревенской знахарке, но первое прикосновение заставило ту отступить

Марфа открыла дверь раньше, чем Богдан успел постучать. Она стояла на пороге, маленькая, сухая, в тёмном платке, повязанном по-домашнему. Ростом едва доставала Галине Степановне до плеча.

Но спина у неё была такая прямая, как будто позвоночник отлили из чугуна ещё в молодости и с тех пор не трогали. Она разглядывала пришедших не торопясь, по одному. Богдана.

Ларису Петровну с папкой. Галину Степановну с мешочком. Потом её взгляд добрался до Оксаны и там задержался.

Дольше, чем на остальных. Чуть дольше, чем было удобно. Марфа молча отступила в сторону и коротко качнула головой.

— Заходите.

Внутри пахло сухими травами и старым деревом. Запах был чистым, немного аптечным, без ладана и сырости, которых Оксана почему-то ожидала.

Никаких черепов на полках, никаких пучков с куриными лапами, просто изба. Стол, лавки вдоль стен, печь в углу. На окне горшок с геранью, три красных цветка.

На столе кружка с остывшим чаем. Марфа, судя по всему, пила чай, когда они приехали, и не сочла нужным убирать. Она прошла к окну и села на стул — прямо, руки на коленях.

Посреди комнаты стоял ещё один стул, отдельный, будто специально поставленный. Оксана опустилась на него: это было единственное свободное место. Родственники разместились вокруг: мать справа, свекровь слева, Богдан чуть сзади.

Оксана сидела в центре как экспонат на выставке. Марфа ждала. Лариса Петровна раскрыла папку на первой странице движением опытным, привычным и начала:

— Значит, у нас вот такая история. Семь лет они пытаются. Первичное бесплодие неясного генеза — так написано в заключении.

— Три протокола ЭКО: два в одной клинике, один в другой.

Она говорила ровно, без лишних эмоций, как человек, который пересказывал этот текст уже столько раз, что выучил его наизусть.

— АМГ снижен, ФСГ в норме, трубы без нарушений, эндометрий отвечает.

— И всё равно ничего.

Она перевернула страницу. Зашуршала бумага.

Марфа не смотрела на папку. Она смотрела на Оксану. Лариса Петровна это заметила и заговорила чуть громче, как говорят с людьми, которые плохо слышат или плохо понимают.

— Вот здесь протокол второго ЭКО, здесь выписка из клиники, здесь заключение генетика.

— Она сама что говорит? — спросила Марфа невраждебно, глядя на мать.

Лариса Петровна на секунду сбилась.

— Она всё понимает, — сказала она. — Просто устала. Семь лет — это…

Оксана глядела в окно.

За стеклом, прямо напротив неё, висела ветка рябины. Ягоды на ней были морщинистые, потемневшие, те, что остались после птиц. Держались непонятно зачем.

— И духовную сторону нельзя забывать, — сказала Галина Степановна мягко, но с той интонацией, которая означала: сейчас буду говорить я.

Она достала из льняного мешочка икону и поставила её на край стола, лицом к Марфе, как ставят документ, подтверждающий полномочия.

— Мы в трёх церквях были. К батюшке Михаилу ходили, он молебен служил. В монастырь ездили.

Марфа посмотрела на икону. Не перекрестилась.

Не убрала. Просто посмотрела спокойно, как смотрят на незнакомого человека, которого видят первый раз.

Галина Степановна, приободрённая тем, что её не перебили, продолжала:

— У нас в роду, между прочим, тоже сложности бывали.

— Прабабушка Богдана три года ждала — и ничего. А потом молитвами, постом — и пожалуйста. Двое детей.

Лариса Петровна поджала губы едва заметно, но Оксана видела этот жест наизусть. Мать не верила ни в прабабушек, ни в посты. Мать верила в АМГ и ФСГ, но спорить при чужих людях было ниже её достоинства, и она промолчала.

Оксана услышала слова «наш род» и вдруг подумала странное: она в этом роду уже семь лет. Ездила на дни рождения, запоминала имена троюродных племянников, ела холодец на Новый год, хотя терпеть его не могла. И всё равно иногда казалось, что она смотрит на всё это через то самое стекло в машине — снаружи, сквозь.

Богдан кашлянул и заговорил деловым тоном, которым умел закрывать совещание:

— В общем, медицина сделала всё, что могла. Третье ЭКО — и ничего. Мы готовы на всё.

Фраза «Мы готовы на всё» была, судя по интонации, призвана прозвучать как решительность. Как поддержка. Оксана её услышала и почувствовала что-то холодное.

Не потому, что Богдан говорил неправду, а потому, что «мы» в этой фразе было его «мы». Его готовность. Его «до конца».

— Главное, — добавил он, — чтобы она была здорова. И чтобы всё получилось.

Марфа повернулась к Оксане. Впервые прямо к ней, минуя остальных.

— Тебя как зовут? — спросила она коротко, без предисловий.

Все посмотрели на Оксану немного удивлённо, как будто забыли, что она тоже может говорить.

— Оксана, — сказала она.

Марфа медленно кивнула, словно имя что-то для неё значило или подтверждало то, о чём она уже догадывалась.

Мать и свекровь говорили ещё, Марфа не перебивала. Сидела прямо, руки на коленях, переводила взгляд то на одну, то на другую. Потом они незаметно перешли к тихому, почти деловому спору о том, когда именно было второе ЭКО.

— В марте, — говорила Лариса Петровна.

— В апреле, — не соглашалась Галина Степановна. — Я помню, потому что на Пасху ещё уколы делали.

— Пасха в том году была в конце апреля, но протокол начался в марте.

Богдан потянулся за телефоном, чтобы полистать фотографии и установить истину. Марфа встала.

Она не сказала ничего. Просто поднялась со стула, тихо, почти беззвучно, и пошла через комнату к Оксане. Мать и свекровь заметили это не сразу: Лариса Петровна ещё договаривала про март, когда Марфа уже стояла перед Оксаной.

Встала и просто смотрела. Секунду. Две.

Три. Оксана не подняла глаз. Она видела перед собой тёмный подол платья и маленькие сухие руки, опущенные вдоль тела.

Марфа медленно опустила ладони ей на живот. Руки были сухие и горячие, неожиданно горячие, как печная заслонка. В избе стало тихо само собой: мать перестала шелестеть папкой, свекровь замерла с иконой в руках, Богдан убрал телефон.

Даже кустик герани на окне, и тот, казалось, перестал шевелиться. Марфа стояла неподвижно несколько секунд, пять, семь. А потом резко отдёрнула руки, будто прикоснулась к чему-то живому и неожиданному.

Отступила на шаг назад. На лице у неё было выражение, которое Оксана не смогла бы назвать точно: не страх, не брезгливость. Скорее боль.

Узнавание.

— Что там? Порча? — первой выдохнула Галина Степановна.

— Опухоль? Вы что-то почувствовали? Что? — Голос Ларисы Петровны стал выше.

Марфа не ответила им. Она смотрела на Оксану. И Оксана впервые с утра, впервые, наверное, за долгое время не отвела взгляда.

— Ребёнок здесь не поместится, — сказала Марфа тихо.

За окном скрипнула ветка рябины.

— Там уже живут другие.

Свекровь охнула и перекрестилась…👉Продолжение, нажмите на кнопку «Вперед» под рекламой👇👇👇