«Вы просто выполните условия контракта»: роковая ошибка бизнесмена, не знавшего, какую тайну скрывают результаты анализов
— Нормально, — ответила она.
Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовал вопрос. Заметил, наверное, круги под глазами или ту особую бледность, которая бывает у людей, несколько недель воюющих с токсикозом. Но ничего не сказал.
Просто кивнул снова и отошел к окну. Врач-узист Илья Борисович, невысокий мужчина лет сорока пяти, с аккуратной бородкой и очень тихим голосом, появился через минуту. Поздоровался с обоими, попросил Аню лечь на кушетку, пояснил, что процедура займет минут 10-15.
Всё это говорил ровно, профессионально, без лишних слов. Аня легла. Холод геля на коже она ожидала, но всё равно вздрогнула.
Максим стоял у стены, немного в стороне, не нависал, но и не уходил. Смотрел на экран аппарата, который пока показывал только серое зернистое поле. Илья Борисович начал работу.
Водил датчиком медленно, методично. Молчал. Аня смотрела в потолок.
Считала про себя плитки: 11 в длину, 8 в ширину, просто чтобы занять голову. Потом она услышала звук. Сначала один: ритмичный, быстрый, четкий.
Похожий на далекий пульс, усиленный и выведенный в тишину кабинета. Сердцебиение. Она это знала, хотя никогда раньше не слышала.
А потом второй звук. Чуть тише. Чуть медленнее.
Рядом с первым. Илья Борисович замер. Буквально рука с датчиком остановилась, и он несколько секунд смотрел на экран без движения.
Потом медленно повернул монитор так, чтобы оба, и Аня, и Максим, видели изображение.
— Смотрите сюда, — сказал он тихо.
Аня приподнялась на локте.
На экране было серое зернистое изображение, в котором она почти ничего не различала. Но врач провел пальцем по краю монитора, обозначая два отдельных контура.
— Двойня, — сказал Илья Борисович.
Тишина в кабинете стала физической, как будто воздух загустел. Аня не сразу поняла. Потом осознала, и ощущение было такое, словно пол под кушеткой качнулся.
— Двойня, — повторил врач, теперь обращаясь скорее к Максиму. — Два плода. Судя по размерам, примерно семь недель.
— Оба живые. — Он сделал паузу, снова склонился к экрану, чуть подвинул датчик. — Но вот здесь…
Он не договорил сразу. Еще несколько секунд смотрел, настраивал картинку. Аня слышала, как Максим за ее спиной сделал шаг ближе.
— Первый плод, — сказал Илья Борисович. — Сердцебиение ритмичное, 156 ударов в минуту. Это норма.
Снова пауза.
— Второй плод. Сердцебиение есть, но оно слабее.
— 102 удара в минуту. Это ниже нормы.
Он поднял глаза сначала на Аню, потом на Максима.
— Это не приговор, — сказал он спокойно. Но в его голосе появилась интонация, которой раньше не было. Осторожная, взвешенная.
— Такое бывает на ранних сроках. Второй эмбрион мог имплантироваться чуть позже, мог развиваться чуть медленнее. Нам нужно наблюдение.
— Плотное. И немедленно.
Аня смотрела на экран.
На два маленьких силуэта, едва различимых в сером зерне. Она не думала сейчас о договоре. Не думала о деньгах.
Она думала о том втором звуке. Более тихом, более медленном. И о том, как он звучал.
Не слабо. Нет. Упрямо.
Как будто кто-то маленький изо всех сил цеплялся за то, чтобы быть.
— Что значит плотное наблюдение? — спросил Максим.
Голос у него был ровным. Но Аня, не глядя на него, каким-то боковым чутьем поняла: он неспокоен. Просто умеет держать голос.
— Еженедельное УЗИ для начала, — ответил Илья Борисович. — Полный покой. Никаких нагрузок, физических или эмоциональных.
— Хорошее питание, постоянный контроль. Если она продолжает жить обычной жизнью, мы рискуем вторым плодом.
Он говорил прямо, без смягчений.
Именно так, как говорят врачи, уважающие тех, кому говорят.
— Это значит, что нужно менять условия жизни прямо сейчас.
Максим помолчал несколько секунд.
Потом сказал, негромко адресуя слова Ане:
