85-летняя женщина целый год заботилась о котёнке, не подозревая, каким он вырастет.
Анна Степановна не зажигала лампу. Она сидела в темноте, прислушиваясь к каждому шороху. Мурзик был беспокоен. Он ходил из угла в угол, подходил к двери, тихо скрёб её лапой.
Его привычный ритуал — ночной обход территории — был нарушен. Он не понимал, почему его не выпускают. В его зверином сознании что-то было не так. Хозяйка была напугана, в доме пахло чужим, а запертая дверь нарушала установленный порядок.
Он снова и снова подходил к Анне Степановне, тыкался носом ей в руку и издавал вопрошающие звуки. Его беспокойство передавалось ей.
Может, выпустить его на минуточку? Он быстро обежит двор и вернётся. Ведь он всегда возвращается.
Сомнения боролись в ней со страхом.
Страх за него победил.
— Нет, Мурзик, нет. Сегодня сидим дома. Перетерпим.
А в это время в нескольких сотнях метров от дома по хрустящему снегу крался Семён Косой.
Он был в ярости. Утром он проверял свои капканы и петли. Одна из петель, сделанная из стального троса и установленная на широкой звериной тропе, была сорвана. Рядом на снегу валялись клочья чёрной шерсти и несколько капель крови. Но зверя не было.
Он вырвался.
Браконьер понял, что имеет дело с невероятно сильным и умным противником. Это только распалило его азарт. Жадность пересилила осторожность.
Он решил, что ждать больше нельзя. Инспектор уже крутится в деревне, скоро зверя заберут или пристрелят, и состояние уплывёт из рук.
Семён взял свой главный козырь — старый, но надёжный медвежий капкан. Огромные зубчатые челюсти, способные переломить ствол молодой берёзы.
Он не собирался убивать рысь. Он хотел сломать ей лапу, обездвижить. Раненого зверя будет легче взять.
Семён знал все подходы к дому старухи. Он обошёл его с тыла, со стороны густого ельника, куда не выходили окна. Он знал, что зверь выходит на охоту именно сюда.
Тщательно, почти голыми руками, чтобы не оставлять лишнего запаха, он установил капкан прямо на тропе, присыпал его снегом и замаскировал еловыми ветками. Затем отошёл на безопасное расстояние и залёг в сугробе с ружьём, заряженным самодельным патроном со снотворным.
Он был готов ждать всю ночь.
В доме напряжение достигло предела. Мурзик больше не просился. Он метался по дому, как тигр в клетке. Его дикая природа требовала свободы, требовала ночной охоты, требовала проверить границы своей территории.
Он начал издавать низкий, тоскливый вой, от которого у Анны Степановны замирало сердце.
Она не выдержала.
— Ну хорошо, хорошо, иди, — прошептала она, сдавшись. — Только быстро. Обеги дворик и сразу назад.
Дрожащими руками она отодвинула тяжёлый крюк. Едва дверь приоткрылась, чёрный силуэт бесшумно выскользнул в морозную тьму.
Анна Степановна оставила дверь приоткрытой, вглядываясь в ночной мрак. Она видела, как тень её питомца метнулась в сторону сарая, а затем повернула к лесу, на свою привычную тропу.
Прошла минута.
Две.
Тишина.
И вдруг эту оглушительную тишину разорвал звук, от которого остановилось время.
Резкий металлический лязг, похожий на выстрел. И сразу за ним — пронзительный, полный боли и ярости рёв, не похожий ни на что, что она когда-либо слышала. Рёв эхом прокатился по замёрзшему лесу.
И оборвался.
Анна Степановна застыла на пороге. Её губы беззвучно шептали одно слово:
— Мурзик.
Потом она сорвалась с места…
